Поддубный: А тебе что? Ты нам не поп, чтоб грехи считать. В руки не давалась девка, больно ершилась, -- вот мы ее и угладили, да и бабу, чтобы не хныкала, утешили.
Вестовой: Нехристи вы, анафемы окаянные.
Поддубный: Чего лаешься, пес? (Вынув из-за пояса пистоль и прицелившись): Глотку свинцом заткну, -- и не пикнешь.
Вестовой ускакивает, пробирается вдоль реки, где отряд мазурских гусар сцепился в горячей схватке с калмыками, и, не без труда добравшись до крепостной засеки Московцев, докладывает Салтыкову:
Вестовой: Беда, боярин. Нейдут в бой казаки. Перепились все. Сидят на реке, за мостом, и здравие вора пьют.
Салтыков: Ах, сукины дети. Ну, погодите же. (Пушкарям): Трескотуху, ребята, выкатывай. Два десятка младших пушкарей, под начальством старшего Кузькина, выкатывают на вал мортиру Трескотуху.
Кузькин (возится долго, щурясь подслеповатым глазом, берет прицел, кончив, гладит мортиру ладонью, похлопывает ласково, как всадник доброго коня): Ну-ка, царю послужи, бухни-ухни, тресни, Трескотуха матушка. (Подносит фитиль к затравке и ждет приказа).
Салтыков: Пли.
Кузькин сует фитиль, но Трескотуха не палит.
Салтыков: Что же она, отчего не палит?