Кузькин (почесывая затылок): А Бог ее знает. Порох, что ли, подмок, аль так маленько заартачилась. Ин с первого-то раза и не выпалит. С норовом матушка. Ну, а зато уж как пойдет палить, как пойдет, страсть.
Салтыков: Ну-ка, другую выкатывай, Барса или Поповну.
Кузькин: Воля твоя, государь, а только тем против Трескотухи куда же. Добрая пушка, заветная, при царе еще Иване Васильевиче Казань брала да Астрахань. Ну-ка, боярин, свеженького подсыпать дозволь, да с пошептом, я словцо такое знаю, -- выпалит, небось.
Салтыков: Сыпь, да поживей.
Кузькин отходит. Но не успел он отвернуться, как Трескотуха со страшным грохотом выпалила. Пушечное ядро шлепается в реку и ломает лед с оглушительным треском, гулом и грохотом, не очень близко от казаков, но с такою силою, что обдает их водяными брызгами, мокрым снегом и осколками льда. Более трезвые, вскочив, хотят бежать, более пьяные продолжают лежать и сидеть.
Косолап: Чего, дураки, испугались? Вишь, далече, не хватит до нас...
Новое ядро, просвистав над их головами, падает почти рядом с ним и пробивает огромную во льду полынью. Вся ледяная поверхность под ними вдруг оседает, шатается, кренится и заливается водой, как в бурю корабельная палуба.
Крики: Тонем, тонем, тонем, помогите.
Одни бегут к берегу и проваливаются, тонут, другие совсем пьяные, чуть-чуть побарахтавшись, идут как ключ ко дну, -- только смушковые шапки их на воде плавают.
Мертвая баба, поднятая водой, зашевелилась под тулупом, точно ожив, повернула к казакам седую голову и уставилась на них открытыми глазами пристально; девка, как будто застыдившись, спрятала под шубку голую грудь.