Есть между ними и такие, которые едва умеют пролепетать "бобок, бобок"; есть невинные, закрученные в столб поднявшейся пыли; есть "талантливые"... Мне, впрочем, совестно употреблять это слово. "Талантливость" у нас теперь решительно общедоступна. Надо быть выдающейся бездарностью, надо иметь особый дар бездарности, чтобы при некотором желании и сметке не заслужить названия "талантливого" поэта или беллетриста. И -- заметьте! -- совершенно справедливо. Удовлетворение в меру требования. Я не знаю, оказались ли бы "талантливыми" многие из теперешних талантливых писателей перед судом тех, кто в слово "талант" влагает более широкое содержание. Но пока -- дело стоит по-прежнему: несомненна куча "талантливых" писатнлей, из которых очень много талантливых хулиганов.
Сознаюсь, мне как-то неприятно, неловко переходить к конкретным примерам, к именам, которые носят живые люди. Ведь это -- пусть невольное, вынужденное, обусловленное общей нашей некультурностью, но все-таки нехорошее дело: подменять искусство -- физиологией и патологией (последней отдается усиленное преимущество), художественное творчество -- заголением.
Заголение может быть и талантливым, и бездарным, с аксессуарами и без оных. Можно пуститься в пляс без склонности к неприличным жестам, покорствуя другим. И это лучше, это невинно. Чем бездарнее такое "произведение искусства", тем автор его невиннее. Очень невинна, например, г-жа Зиновьева-Аннибал [Зиновьева-Аннибал (наст. фам. Зиновьева) Лидия Дмитриевна (1866, по др. сведениям 1865--1907) -- прозаик, драматург, хозяйка литературного салона. Жена Вяч. И. Иванова.] со своими "33-мя уродами", лесбийским романом. Даже моралист не почувствует там никаких "гадостей", не успеет, -- так ему станет жалко г-жу Зиновьеву-Аннибал. И зачем ей было все это писать! Ей-Богу, она неглупая, прекрасная, простая женщина, и даже писать она умеет недурно, во всяком случае "талантливее", нежели написаны "Уроды", которые вовсе не написаны. В ее рассказах из датской жизни ("Трагический Зверинец") есть места милые, искренние, женски-теплые, -- беспретенциозные кусочки подлинной жизни. Особенно в начале книги, где реже попадаются чужие, вымученные слова и "порочные" взвизги. И далась же нашему варварству эта "порочность". Точно мода на черные зубы; у кого и белые -- стыдливо чернят. Стихи тоже напрасно пишет г-жа Зиновьева-Аннибал: она и тут чернит зубы, танцует без экстаза, вредит себе. Впрочем, повторяю: она невинна по существу; она только повлеклась за другими, туда, куда не один конь поскакал с копытом; г-жа Аннибал не заметила, что копыта у этих коней -- раздвоенные...
Вот другой роман, другого автора, стоящий в соответствии с "33-мя уродами". "Уроды" -- роман женоложный, этот -- мужеложный. Он, однако, иного аспекта: с аксессуарами, со вчерашним "эстетизмом", с "талантливостью". Именно благодаря своим аксессуарам, претензиям на культурность -- он обнажает во всю ширину язву нашей некультурности, напоминает о ней резче, нежели роман Аннибал. Последний никого не обманет даже в Саратове -- а романчик с аксессуарами в Саратове, пожалуй, сойдет за "культуру". Автор, несомненно, "подчитал", чтобы засыпать нашу серую широкую публику разными "художественными именами", бывшими en vogue {знаменитыми (фр.).} в 80--90 годах. Имена уже подкисли, но сюжет "нов" (раньше не позволяли.), в Саратове сойдет. Язык неумел, скверно-банален и неловок, -- но это лишь для чуть внимательного уха. Я мог бы выписать с десяток перлов, не будь так скучно заглядывать лишний раз в эту скучную книгу. Но что -- язык? Зачем язык? В Саратове сойдет за отменнейший, а не в Саратове... пора бы прийти к пониманию, что высший стиль -- это плевать на стиль. Беспардонность внутренняя должна и облекаться в свою, беспардонную же, форму.
Автор и стихи пишет; и так пишет, словно все время говорит нам: "Я могу лучше, да вот не хочу!" Один школьник, борец за свободу, когда его вызывали, всегда твердо отвечал учителю: "Я знаю урок, да не скажу!" Не упомню, чем это кончилось. Стихи попадаются полные смелости: "Уста, целованные многими, многими устами, стами..." Или "Евдокия, Евдокия. Какие..." и так идет на д_в_у_х страницах, сплошь (честное слово, взгляните в "Кошницу" Ор [Имеется в виду альманах "Цветник Ор. Кошница первая. Сборник лирический и драматический". СПб.: Оры, 1907. "Оры" -- издательство, основанное в 1907 г. Вяч. И. Ивановым. Поэт смог выпустить помимо альманаха всего несколько книг своих друзей -- Зиновьевой-Аннибал, Блока, Ремизова, Чулкова, А. Д. Скалдина, В. В. Бородаевского.]). Все время:
Евдокия, Евдокия,
Какия.
Выдержана эта антистильность почти везде, кроме тех редких случаев, когда к автору сами приходят две-три хороших строки. Это ведь со всеми бывает.
Мне как-то уже приходилось говорить, что для культуры необходима долгая работа, годы терпеливого, медленного труда. Еще вопрос, винить ли Россию в том, что нет у нее культурности, что возможны в русской литературе такие течения, такие "художники", как те, о которых у нас шла речь... Может быть, у России для работы еще не было времени... Хочу верить; но вера в грядущее не мешает, однако, видеть настоящее во всей его неприглядности, сознавать то, что есть. На грязное тело надевается чужой и уже выцветающий плащ. С чем мы пойдем надоедать опрятной, работящей, может быть, умеренной, может быть, буржуазной, Но спокойной и красиво причесанной Европе? Как мы смеем негодовать на ее добродушно-убийственное равнодушие к нам, к нашим делам, к нашей литературе? Чем нам перед ней хвастаться, что предлагать? Чем хотим мы заставить ее обратить на нас внимание, дать нам место рядом с ней?
Вот непродуманные гимназические "философии" новейших мистиков-факельщиков; вот тюфяки, на которых разбиваются, прижимая свои груди, глупые лесбиянки г-жи Аннибал, вот банщики-проституты, которыми "свято" пользуются загадочно-пленительный герой-мужеложец другого романа, могущего претендовать па просвещение Саратова, но вряд ли Европы; вот, с другой стороны, добродетельный рабочий социал-демократ с добродетельной социальной матерью или "серый Некто", экспроприированный у Метерлинка [См. примеч. к статье "Человек и болото".]; вот все произведения нашей "культурной среды", роскошные плоды нашей "работы духа" за последнее время. Менее всего хочу я умалить значение отдельных русских писателей и творцов. Но гении были во всех странах, во всех литературах. Вопросом, где их было больше и где они больше, я сейчас не занимаюсь. Я говорю не о литераторах, а о литературе, об общем уровне духа и мысли, об общем движении вперед, о росте, -- о культуре.