Так каждый живет в определенном, своем, государстве, в определенном городе, в своей квартире, в своей семье, определенной работой зарабатывает свой хлеб. А все это более чем наполовину -- устроение бытовое, уклад, твердо сам сложившийся, хотя и подготовленный жизнью и ее событиями. Из колеса быта иногда почти невозможно вырваться. Можно только все время бороться -- для жизни, как боролся Достоевский. Впрочем, быт около него точно сам не рос, до такой степени он был ему чужд.
И вот, если даже мы условимся понимать быт очень узко и определенно, то есть как установившийся круговорот всегда одинаково, условно воспринимаемых явлений, действий, приноровленных к этому условному, без всяких рассуждений, восприятию, как усилия, направленные к сохранению вечного status quo {Постоянство (лат.). }, законы и правила, до мелочей охраняющие одно состояние, одни обычаи, порядки, слова, способы и меры, одинаковые для всех,-- если только это мы назовем бытом, то все же нельзя сказать, чтобы он, этот быт, исчезал. Его почти столько же, сколько всегда. Если утеряны способы солить вишни -- их заменил способ ездить на автомобиле, если нет боярского и помещичьего уклада -- есть новый, буржуазно-чиновничий и босяцкий; если купцы уже не живут по Островскому -- они живут по Боборыкину, и, право, одни стоят других. Если развод не так упрощен, как в библейские времена,-- он уже очень облегчен, если вавилоняне имели по три жены -- мы можем иметь по тридцать три любовницы. Камень для форм быта другой, но формы его все же каменные. Созерцатели-эстеты будущих веков станут с не меньшим умилением глядеть на наш быт, нежели теперешние на быт бояр, вавилонян и т. д. А церковный наш быт? Он не только крепок, он даже староформен, патриархален по сравнению с бытом других слоев общества. Эстеты найдут здесь еще много умиленного наслаждения. Проповедники быта, конечно, тоже. Последние фельетоны Розанова -- описание поездки в Саров -- очень характерны. Талантливый, порою гениальный, хитрец-писатель с беспощадной ясностью показывает нам именно бытовой склад монастырско-церковной жизни. Он силится доказать, что это "не то", потому что быт "не тот", вот если б был вавилонский...
А мы не верим. Всякий быт -- быт. Недаром и Розанов, хотя тут быт не вавилонский и даже уничтожительный для вавилонского,-- все-таки умиляется.
Есть ежедневность внебытная (в том узком понятии, как мы определили быт) -- и глубоко реальная, есть реальное соприкосновение человека с миром, есть и формы и воплощения,-- но формы эти всегда подвижные, всегда растущие, двигающиеся рядом с жизнью, никогда окончательные. У каждого воистину живущего есть, во-первых, свой, более или менее определенный взгляд на весь мир вообще, дающий направление жизни; свое отношение к Богу (говорю это в самом широком смысле). Отсюда рождаются, этим определяются отношения между людьми, а человеческие отношения создают, наконец, и реальную, ежедневную жизненную атмосферу жизни, ее цвет, ее... не архитектуру, но музыку. Так как два первые звена -- отношение людей к Богу (к миру) и отношения между собой -- воистину жизненны, не условно и привычно ка-менны, а подвижны, как день, то и музыка жизни, реальная,-- безбытна, то есть ни одно созвучие не повторяется, не возвращается; ведь они не совершенны, а только растут к совершенному.
Не каждый ли раз должно вставать новое утро? Не каждый ли день любви -- единственный? Не каждое ли событие -- первое? Только в движении жизни сохранена единственность, свобода личного, которая есть залог истинного равенства.
Быт не может не затирать личности, всякий. Его законы, его формы -- немногочисленны и не разнообразны, они пригнаны "на средний рост", а потому никому особенно не впору. Хотя бы любовь: для нее устроена твердая форма -- брак. А разновидностей любви столько, сколько пар, и даже столько, сколько часов и дней в жизни этих пар. На все это одна форма, и одно даже слово. Так и другие, всякие, людские отношения, по существу способные развиться и расти,-- в быте замирают, обезличиваются, задавленные двумя-тремя условными формами.
Жизнь,-- личность, движение вперед,-- коренным образом не вмещается в быт; и она должна вечно разрушать и разметывать его в стороны, едва с ним соприкоснется.
IV
Очень часто воплощения, формы жизни совпадают с формами быта. Но это совпадение -- внешнее, обманчивое; смешивает их лишь поверхностный взор. И человек жизни обедает, спит, работает, женится; с другой стороны, и в быту случаются, как кажется, события. Но события тотчас же воспринимаются "по-бытейски" и тают, как лед в теплой комнате; с другой стороны, человек жизни ежедневные человеческие действия -- еду, любовь, работу,-- превращает (или стремится превратить) в единственные события. В жизни не только человек -- личность, но и все проявления мира, все явления как бы личны, ибо единственны. Но при том связаны наитеснейшей связью. Люди связаны одной волей, одним направлением, одним устремлением жизни, естественно, что и все окружающее их,-- их действия, при полной личности и единственности, так же стройно связаны между собою.
Мне вспоминается один пример из прошлого: Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна. Полная бессознательность, как бы детская, ранняя; полная для нас неуловимость движения,-- и все-таки это не быт, а если и не жизнь -- то поте н ция жизни, ибо тут неприкосновенно сохранена личность. Нарочно беру такой спорный пример, такую, казалось бы, явную бытовую картину. А приглядимся -- и увидим, что быта нет. Где семейная волна, самозабвение родителей ради устроения условного счастья детей, где общность житейскости с соседями и со средой, где невольное к ней подлаживанье, ради угоды закону "как все"? Ничего этого нет. Есть Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна, их бессознательно мудрый, полуязыческий взгляд на мир, схожий, но отдельный у каждого; из схожести, из сближенности -- выросла их любовь, их стройные, чуждые быта, их собственные отношения. Они оба почти одинаково чувствовали мир -- Бога -- смерть -- и это вылилось в сходности их смерти. У них было все свое, особенное, не подчиненное законам быта, и ни один из этих детей не потерял себя, не заснул, ни к чему никогда не привык. Они до такой степени не привыкли друг к другу, так свежо, до смерти, любили, что даже супружеское "ты" у них не вышло. "Вы, Афанасий Иванович". "Вы, Пульхерия Ивановна"...