И по всей совести не могу я сказать, чтобы эти дети уже тогда были подобны "молодым мужчинам и женщинам", о которых говорит Талин. Нет, в "ядре", в зеленом круге, была и свежесть, и открытость, и чистота, и жажда действительно нового. Первое соприкосновенье -- даже не с дурной средой, а с отдельными ее представителями, и на нейтральной почве, -- не вызвало ли в них протеста и желания бороться с заразой? Я чувствую себя не вправе утверждать, как это делает Талин, что не случись "грозы и бури", все они превратились бы, тихим эволюционным путем, в знакомую толпу "юрочек" и полу-юрочек. Думаю, и Талин не имеет для этого оснований. У нас есть, напротив, основания для иных догадок: ведь в "грозу"-то именно мальчики и девочки тучами гибли, пока "среднемолодые" (во имя справедливости -- и они не все!) обзаводились "кожанчиками и наганчиками" и, вертясь, примазывались к Смольному.
Это о них-то "лучше не вспоминать". А из юных моих приятелей ни об одном ничего "вот такого" я не знаю. Даже о "лживой" девочке (она была не петербургская, примыкала к другому "зеленому кольцу").
В. И. Талин называет мой очерк "покаяньем" и "исповедью". Ничего в принципе не имея против этих прекрасных вещей, я, однако, не догадываюсь, почему видит их Талин в данном очерке. Мой опыт был узок, скоро прерван, я об этом глубоко сожалею, -- но ни в чем не раскаиваюсь. Или мне следует каяться, что, по моему "попущению", чуждые элементы проникли в зеленый круг? Но и здесь раскаяния не ощущаю. Проникновенье было неизбежно; справляться с дурным влиянием должны были сами зеленые (как знать, не справились ли бы они в конце концов?). Мой принцип "невмешиванья" был одной из "идей" "Зеленого Кольца": никакого "учительства" и "водительства" (я в "учительство" вообще не верю): взаимная помощь при условии взаимного интереса -- и только.
Что касается "исповеди" -- то можно ли исповедываться в том, что никогда не было секретным и происходило совсем не тайно?
Теперь о "мелочи" -- весьма важной.
Талин говорит, что одни социал-демократы-большевики считались в то время "настоящими, онтологическими революционерами" и что "из всех русских революционных течений они, и еще "левые с.-ры", личными и сложными духовными связями больше всего были близки именно к этой среде литературно-общественного декаданса".
Прежде всего: какую среду здесь фактически разумеет Талин? Очевидно, уже не ту, о которой все время шла речь, не среднемолодых, не юрочек; Талину известно, что там абсолютно не интересовались ни меньшевиками, ни большевиками, и ни в каких связях с ними не могли состоять, ибо даже о них и не знали. Следовательно, говорится о каких-то "старших". Но переход от молодых к старшим довольно неожиданный, и мне начинает казаться, -- уж не забыл ли Талин, что отметил сам же отсутствие связи между среднемолодыми и старшими, уж не разумеет ли здесь какую-то одну, общую среду "литературно-общественного декаданса"? Среду, где молодые занимались исключительно "Собаками" и прочим, а старшие, за них, поглядывали и в сторону общественности, главным образом, в сторону большевиков да лев. с.-ров?
Тут начало целого ряда неясностей и фактических неточностей. Во-первых -- такой общей для старших и младших среды -- не было. Во-вторых -- и "старшей" среды, которую можно бы назвать средой "литературно-общественного декаданса" -- тоже не было. В-третьих -- та старшая литературно-общественная среда, которая действительно была в годы 1906--1911 (и незаметными переходами сливалась со средой общественно-интеллигентской) -- она не только не признавала социал-демократов-большевиков "настоящими революционерами" и т. д., но именно к ним, -- и только к ним, -- относилась с определенной враждебностью. Что касается "левых" с.-ров, которые будто бы делили успех с большевиками, то напомню Талину, в скобках, что их тогда вовсе не существовало. Едва они, в зародыше, проявлялись (Маслов, морской офицер, личность, попавшая, перед революцией, под подозрение, Ив. Разумник и др.) -- как тотчас и вызывали к себе соответственное отношение. Даже Чернов, до сих пор формально не "левый с.-р", и к тому отношение было весьма отрицательное.
Я говорю, конечно, о среде, о круге (о чем говорит и Талин), а не об одиночках. Горький, например, не принадлежал, в сущности, ни к какой "среде"; это был расславленный (непомерно) писатель и беспомощный человек, в корне, притом, некультурный; он всегда попадал в руки людей, умеющих "использовать" и его, и его "славу". А жалкая старая эпопея Минского (ее вспоминает Талин) была просто личным приключением поэта-неудачника; оно закончилось, буквально через несколько дней, позорным и ненужным бегством за границу. Там этот трехдневный "редактор" газеты Ленина и влачил существование с 1905 года (хотя давно был "прощен"). Ни с кем не "соединялся", двадцать лет подряд проклинал Ленина и большевиков, пока, наконец, не "признал", для чего-то, лондонское полпредство...
Но возвратимся к сути дела.