Да, это верно, первые "непримиримые" -- большевики, и уже потому примирение с ними невозможно. Им подчинялись -- или не подчинялись; но никто еще не "мирился": не дано.
Посмотрите: чего достигли органические, чревные примиренцы? Годами тянутся хоть к самому плохонькому примирению, хоть чтоб очень зазорного, явного вида подчинения оно не имело... Но не помогают хождения ни "задком, ни передком перед паном Хведорком". И бедняги остаются, волей-неволей, в равном с настоящими антибольшевиками положении.
Я этих чревных примиренцев часто жалею. Чрево -- не шутка, с чревом не всякий поспорит. Одно только: зачем облекать чрево незаконными и непристойными одеждами? Самая модная -- "любовь к России". Все это у нас, мол, от нашей любви к России. А у вас что? Вы смеете тамошних поэтов критиковать? Вы не хотите, чтоб "здешняя молодежь шла нога в ногу с тамошней"? Не видите "пробивающихся ростков" и не надеетесь на Троцкого? Не хотите "работать по благоустройству родины несмотря и вопреки невозможностям"? Кончено; вы записаны в "подозрительные": во-первых -- по нелюбви к России, а во-вторых, кстати, и по чревосотенству.
Так абсурд мирно громоздится на абсурд. Удивительнее всего, что никто не замечает неприличия этих допросов о любви или нелюбви к России, хвастанья собственной любовью. Ведь не лезут же шумно в супружеские спальни? А в место, по нашим временам, еще более сокровенное, в чувство к России, -- сколько угодно: нет, не любите! Не так любите! Россию надо любить, как я! Как мы!
Но повторяю: это лишь одна из неприличных одежд на бесплодном соглашательском чреве.
Вот, наудачу, два примера "чревных" примиренцев: Кускова и, менее ее известный, -- Осоргин.
Если мы взглянем на метанья и "зарапортовыванья" Кусковой с верной точки зренья, т. е. как на судороги организма с неудовлетворенной потребностью, мы невольно будем снисходительнее. Разбирать ее метанья, конечно, не станем. Как это "разбирать" ее последнюю, хотя бы статью? С самого, оказывается, начала следовало не бороться с большевиками, в этом вся ошибка. (Саботаж интеллигенции -- не в счет, долго ли он продолжался, да и сама Кускова саботировала.) Но за "белое движение" ни в каком случае нельзя было приниматься, уж потому, что оно -- движение, а кроме того, "белого" движения не бывает, только "черное". А за что приниматься? И мудрец, и глупец одинаково поймут: надо было сразу огулом идти к "примирению". Да ведь бесполезно, ведь и сама Кускова его не обрела. К подчинению, значит? Но и сама Кускова на него доселе не решается. Пожалуй, теперь поздно: кусковская и повинная голова большевиками не примется, как в 21 году не принята была полуповинная.
Другой пример чревного влечения к примиренчеству -- Осоргин. Еще нагляднее. Но, если в кусковском органическом устремлении чувствуется что-то нормальное (так ее Бог устроил) -- Осоргин явление больное. Такая безответственность и такая степень бессознания уже переходят человеческую норму. Он показателен, но слишком показателен, как хороший препарат; если же вспомнить, что это человек -- первое чувство жалость. Ну, конечно, потом и досада, когда видишь, что он пишет, как здоровый (и даже с некоторым словесным талантом) и что его, пожалуй, кто-нибудь за здорового принимает.
Подобно Кусковой -- Осоргин автоматически находится среди "непримиримых" (раз нет "примирения" в природе вещей). Но он отмеченный чревный примиренец. У него "необыкновенная легкость в мыслях", и все легкие мысли порхают вокруг примиренства.
Чрево затянуто вуалью "любви к России" -- уж как водится! -- но "любовь" эта какая-то не наступательная, тоже легкая. Кускова, с позволения сказать, "прет" к большевицкой России, или Кускову прет туда. Осоргин танцует в эту сторону на цыпочках, его туда "несет". Кускова мечется в погоне хоть за видимостью логики и смысла; Осоргин рассеянно незаботлив, не надрывается: несет и пусть несет.