"Живцы" этого не понимают; вернее -- предпочитают не понимать. Если, мол, можно было пристроиться к самодержавию, то не штука пристроиться и к Коминтерну -- оба "власть". Угождай -- и власть будет тебе покровительствовать. Как бы не так! Коминтернская церковь не потерпит около себя и этого, собственными руками грубо сляпанного, подобия христианской церкви, нужного ей сейчас как орудие борьбы. Да ведь откровеннее большевиков и нельзя быть: в лицо говорят этим самым "живцам", что и вас, мол, уничтожим "по миновании надобности".
Чем бы, значит, ни кончилась борьба церквей -- "живцы" провалятся все равно; если они стараются этого не знать, в эту сторону не смотреть, то ведь действительно: им ни хода, ни выхода больше никуда нет. Не начать же цепляться за давно провалившуюся "аполитичность" Церкви?
О принципе "аполитичности" Церкви можно спорить; но мы говорим о фактах, а не о принципах. Факты очень знаменательны. Кто сейчас, даже самый горячий сторонник "аполитичности" Церкви, сможет послать ей и ее представителям в России совет: "Да будьте же аполитичны! Будете -- и все устроится!". Думаю, никто. Всякий чувствует, что это было бы издевательством и нелепостью. Не всякий знает -- почему. В России знают: потому что не в политике дело, потому что, если угодно, оба врага уже аполитичны. Борьба идет не политическая, а церковная.
Неравная, может быть? В руках церкви Коминтерна -- вся физика, все внешние средства убийства и уничтожения. Она, однако, неспокойна. "Что мы ни делаем, рост религиозности увеличивается", -- признался на днях сам Троцкий. И вот, церковь Коминтерна изыскивает средства другого порядка, хитрит, пытается разлагать, создает "живцов", заманивает, развращает молодежь; не останавливается ни перед чем, зарывается и -- на глазах изнемогает.
Борьба неравная: "советская церковь", дробя свое стекло, гранит алмаз народной веры.
Большевики не остановятся. Вряд ли смогут они себе тут и передышку устроить, но если и смогут -- она будет коротка. Не остановятся.
В России не знают сроков и меры страданий, которые еще предстоят, но крепость и чистоту кристалла своего знают и в исходе "борьбы церквей" не сомневаются.
Не все, конечно (это я прибавлю уж от себя), умеют так ясно определять происходящее; но, кажется, громадное большинство в России именно таким его чувствует, -- если чувствует, -- именно это знает бессознательно. Ошибаются? Не ошибаются? Я не сужу. Только рассказываю.
От себя прибавлю еще вот что.
Не сделает ли русская политическая эмиграция теперь, когда религиозный вопрос в России обратил на себя внимание мира, большую политическую ошибку, продолжая его игнорировать? Это, во-первых, отъединило бы ее в известной стороне от России; во-вторых -- и для широких и смешанных эмигрантских кругов, вопрос имеет громадное значение. Если эти широкие круги еще не определили себя, находятся в брожении, то ведь мы знаем, что деятелями известного сорта они не забыты. И разумно ли, а, главное, милосердно ли, оставлять их тут на исключительное попечение Антониев Волынских?