Взял ее за руки и повел, через еще светлую столовую, в кабинет.
Покорно шла, взглядывая на меня испуганными глазами из-под меховой шапочки, покорно опустилась на диван, куда я ее усадил. Подумал зажечь лампу, но жалко стало милого лица: оно все было в свете лиловых окон, в таком живом и тихом свете. Да и она, словно угадав, сказала робко:
-- Вот и хорошо. Еще все видно. А я сейчас уйду. Я на два слова.
Остановилась. Я молчал.
-- Два слова только. Чтобы узнать. Вы сказали -- позовет. Но ведь как же -- позовет? Я ей и не говорила. Подумайте, если она любит. И ведь из-за пустяков каких-то. И если вы ее любите... Или, если не любите...
Я упал на ковер и обнял ее колени.
-- Люблю, люблю... вас люблю... -- шептал я в безумии, целуя ее платье. -- Тебя люблю...
Она тихо вскрикнула, сделала слабое движение... Но я уже сомкнул руки, уже целовал бледное, нежное лицо, пахнущее свежим холодом, целовал испуганные глаза, -- и видел, как медленно угасал в них испуг, как тяжелели ресницы...
В романах все происходит быстро, гладко, просто. В жизни -- бесконечно сложнее, неуклюжее, мелочнее, -- смешнее. Но у нас произошло, как в романах. С небывающей простотой и непреодолимостью. Оттого, должно быть, что она почувствовала эту непреодолимость и не сопротивлялась.
Лицо ее, все в слезах, на моем плече. Тихий шепот, бессвязный, недоуменный и покорный: