I
"В наши дни общего разложения и распада..." Только эти слова и читаешь во всех газетах, журналах, сборниках. Только и слышишь поющие и брюзжащие голоса всякого сорта интеллигенции. Обывателя мы меньше слышим, но, конечно, и он ноет. Ноют партийники. Такие самоуверенные люди, как авторы сборника "Литературный распад" ["Литературный распад" -- критические сборники (книги 1-я и 2-я), вышедшие в Петербурге в 1908 и 1909 гг.], -- и те ноют, скрывая, впрочем, нытье за бранчливостью. Бранят они всех и всё, кроме себя и своего, но брань эта, увы не "звучит гордо". Трещинка чуется. О "всеобщей растерянности" пишет и Неведомский [М. Неведомский -- наст, имя и фам. Михаил Петрович Миклашевский (1866--1943), публицист, критик. В 1906--1909 гг. сотрудничал в журнале "Современный мир". Лучшие его статьи этого периода вошли в книгу "Зачинатели и продолжатели. Поминки, характеристики, очерки по русской литературе от дней Белинского до дней наших" (1916).]. Проговаривается, что даже такой "вечный и всемирный художник-дуб" (странное сравнение!), как Л. Андреев, -- являет признаки несомненной растерянности. Луначарский -- и говорить нечего, -- недоволен. Литературой -- сплошь; [Имеется в виду статья А. В. Луначарского "Тьма", опубликованная в книге 1-й сборника "Литературный распад".] и мистикой ее, и декадентством, и безобщественнстью, и -- чем еще. Да решительно всем. Л. Андреева он прямо хватает дерзновенной рукой за венец. Конечно, не в одной литературе, а везде, но мнению недовольных, -- "тьма". Большинств откровенно ноющих "писателей" довольствуются тем, что разрисовывают эту "тьму" длинно, усердно, -- и на том кончают. Читателю остается или не внять, passer outre {пройти мимо (фр.).}, или поникнуть в отчаянии и замереть. Пессимисты скрытые совершенно так же расписывают тьму; разве лишь с большей смелостью ругаются, всех без разбора кидая в одну темную кучу... но потом они вспоминают, что надо быть бодрыми, нельзя же все отрицать; ведь есть же, мол, у нас положительный идеал, которому мы не изменили. И вот, в последнюю минуту, уже совсем кончая, такой писатель непременно прибавит строчку: "Но есть свет истинный; идеология рабочего класса -- вот свет истинный, и тьма не объемлет его". [Неточная цитата, которой заканчивает статью "Тьма" Луначарский: "Свет же истинный есть идеология рабочего класса, это свет истинный -- и тьма не объемлет его!"] Следует подпись. Дело сделано.
Я совсем не собираюсь обсуждать, тьма или свет "идеология рабочего класса". Но позвольте, если эта идеология лаже и самая светлая точка, то куда же этой точке сию минусу справиться с океаном тьмы, наполняющей, по мнению того же писателя, всю жизнь сплошь? И уж если Л. Толстой до сих пор не мог добиться, чтобы все люди "сговорились" и приняли его идеологию, его истину, которая, как-никак, а пошире всякой классовой истины, -- то неужели искренна эта наивная надежда, что все люди вдруг сговорятся и просветятся "идеологией рабочего класса"? Да еще такие сплошь скверные, глупые, преисполненные тьмы и почти идиотизма люди (за малым исключением), какими их только что показал критик?
Нет, конечно, никакой надежды тут нет. Знает пишущий, что ничего из его заявления не выйдет. Написал для себя, чтобы сказать, что он-то свое помнит, и не во "тьме". Как-то г. Португалов [Португалов Виктор Вениаминович (1873--1930) -- публицист, сотрудничавший в изданиях "Наша жизнь", "Товарищ", "Современное слово" и др. С 1920 г. в эмиграции.] в покойной "Нашей газете" упрекал одного из подобных критиков, г. Иорданского [Иорданский Николай Иванович (1876--1928) -- публицист, сотрудник журналов "Образование", "Мир Божий" (с 1906 г. "Современный мир").], за пустоту, ветхость и банальность "положительных" фраз. Это правда, они и стары, и общеизвестны, и коротки. Но что же делать, если других нет? А надо же чем-нибудь, говоря о растерянности, прикрыть свою собственную?
Думается мне, если захватить кого-нибудь из уверенных соц.-демократов, -- вроде Луначарского хотя бы, -- врасплох и сразу спросить его: "А ну-ка, покажите, где и какой у вас твердый камень, на котором вы стоите среди зыбкого болота во тьме?" -- спрошенный растеряется и ответит... как Гапон [Гапон Георгий Аполлонович (1870--1906) -- священник, агент охранки, организатор шествия ("кровавого воскресенья") петербургских рабочих 9 января 1905 г., расстрелянного войсками. Повешен группой рабочих-эсеров.], которого в упор спросили: "А вы, батюшка, в Бога веруете?" "Я... я ищу его..." -- растерянно пробормотал он.
И Гапон этого бы, конечно, не написал; и сказал-то лишь застигнутый врасплох. Вот так же и уверенный критик "Распада", обладай он хотя бы Гапоновской искренностью, непременно ответил бы сегодня на внезапный вопрос о "твердом его камне" не заученной давно фразой, а лишь сердечным и растерянным:
-- Я... я его ищу...
По мне все равны: и ноющие скрытно, и ноющие явно, пессимисты злобные, и пессимисты горькие. Все смешноваты и -- бесполезны. Не отделяю я и нытиков "покаянных"; это лишь la façon de parler {манера выражаться (фр.).}; ведь никто решительно себя ни в чем не винит, а лишь других. Начинают торжественно: "Мы виноваты, мы!" А при ближайшем рассмотрении оказывается, что "мы" виноваты лишь в том, что верили честно Россию или в людей, которые оказались нестоящими.. Во и все покаянье.
Нет, если нытики действительно недовольны "нашими днями", действительно чувствуют их, как "дни тьмы", -- то они должны прежде всего сознать, что в этой тьме виноваты они сами. Главным образом они, -- мы сами, -- я это подчеркиваю. Уж если на то пошло, -- так одно это сознание теперь и может "прозвучать гордо". Потому что, как хотите а нет никакого блеска в утверждении, что вот, мол, и отличные мы, и прекрасно, и умно, и сильно действовали -- да как же быть-то, мы уж невиноваты, пришла мама, заперла нас в чулане; и оказались мы "во тьме". Такая сильная мама, "такой большой-большой великан", выражаясь словами Андреева.
Не очень верится в абсолютную силу этого "большого-большого великана"... И в данном случае совсем не "гордо" твердить на все лады "мы жертвою пали". Пали во тьму всяческую, литературно-порнографическую, внеобщественную, застойную -- неужели пали бы, если б уж так хороши и безупречны сами были? Нет ли у самих какой-нибудь нехватки?