Всякий журналист и не журналист из ноющих, только что он серьезно поставит себе этот вопрос -- прежде всего перестанет ныть. А это чрезвычайно важно для начала. Он не примется, конечно, обманывать себя, что тьмы нет. Есть-то она есть, но надо видеть, что это такое, тьма ли надвинувшейся Божьей грозы или темнота мамашиного чулана, из которого только глупым детям не выбраться. Детям -- стоит плакать, жаловаться, просить мамашу, чтоб отворила... Но нам -- почему бы не начать рассуждать, как разумные взрослые люди?

Тьма, не тьма внешняя чулана, конечно (это -- лишь одно из многочисленных последствий наших ошибок), но темное смятение, растерянность и разбросанность всего русского общества во всех проявлениях жизни, -- эта темнота достойна не одних плаксивых на нее жалоб. И проклятий сплошных она не заслуживает!.. Да, хаос повсюду, литература кидается в дикую порнографию, мечется, не знающая куда приткнуться молодежь, обыватель берется в отчаянии за голову, ибо уж давно не понимает, кто кому враг и кто друг, создаются такие абсурды, как "общества одиноких", старые вожаки политических партий не знают подчас, что делать с молодыми членами, исключать ли из партии или прижать к груди, -- но пусть он разрастается, благодетельный хаос! В нем есть зерна истинного сознания, в нем рождается новая мысль, новое ощущение себя, людей и мира, надежда на иное искусство, иное действие. Вот если бы ни хаоса, ни растерянности, ни поисков чего-то, пусть еще робких, не было, -- вот тогда, действительно, стоило бы плакать и ныть. Да и то не знаю; тогда, пожалуй, просто надо бы ложиться и умирать.

Тем из скрытых нытиков, которые повторяют зады, фразы о "положительных" своих идеалах, не из упрямства и приличия, а еще веря в них, -- тем, конечно, наступившая пестрая полоса новых поисков и метаний не принесет ничего. Они просто останутся за флагом -- за жизнью. Что бы жизнь завтра из этого сегодняшнего хаоса ни выработала, что бы, наконец, ни всплыло наверх, -- оно им будет чуждо, ибо они стояли, пока другие двигались. Но думаю, что не много их таких, стоячих. Пусть говорят, что хотят. Но и они растеряны, и они не уверены.

-- Где ваш твердый камень? Верите в него?

-- Я... я ищу его...

II

Не книги, не сборники, не газеты дают самое яркое ощущение благодетельной растерянности нашей, -- но живое соприкосновение с живыми людьми. Книги и газеты лишь верно отражают ее, подтверждают. Они приносили нам из России слова, рожденные тем же духом, которому мы были близки и в Париже. Да, да, и тьма, и плохо, только ныть не надо! Ведь плохо-то потому, что мы были плохи. Об этом слов еще нет (написанных) -- но, право, не было бы и духа смятения, если б подсознательно уже не шевелилось это в глубине.

Живые люди ищут... И слава Богу. Уж как надоела порнографическая да мистическая литература, уж как противны устаревшие "богоборчества" да "сверхчеловеческие" грезы, да всякие путанные "метафизики" и т. д., -- однако чем больше вглядываешься в крутое течение жизни тем яснее видишь, что без этого не обойдешься. В Париже теперь около 80 тысяч русских. Говорю лишь о русской колонии, конечно; о русских "общественниках", стоящих приблизительно в одинаковом отношении к России Все они "свежие", т. е. русские люди двух последних лет. И русские "растерянность и хаос" на них отражаются точно верно, только ярче выступают, виднее: в России, в жизни общества, они заслонены от наблюдения обывательщиной механизмом внешнего порядка, -- мало ли чем! В эмиграции все обнажено. Люди вне определенного, своего, быта вне известной среды, положения, класса. Люди со всех концов широкой России, -- разнородные и разномысленные "работники" одной и той же нивы. Именно люди прежде всего, но одинаково связанные с родиной прошлым своим какими-то мечтами своими, и так, что связь эту, пожалуй, и не разорвать никогда. Петербургскому журналисту можно брюзжать, ныть и совершенно отчаиваться каждую неделю, в этом проводить время. Он лишь "обозревает", констатирует. Здешним людям отчаиваться нельзя. Можно отчаяться, -- но тогда разочарованный должен пустить себе пулю в лоб. Так и делают. Можно еще -- и должно иногда -- сказать себе, что ты был, плох, плохо делал хорошее дело; но если решить, что отдавал всю жизнь скверному или безнадежному делу, которое непоправимо провалилось, -- нельзя или провалишься тотчас сам.

Люди, выкинутые за рубеж, искреннее, ибо линии здесь проще, поле уже, время короче; а если не короче, то видно яснее, как время коротко.

За два года перемена внутреннего строя здешней эмиграции -- громадная. Какая перемена? Разочарование ли революции, которая не удалась? Озлобление ли на внешнюю силу? Или уныние? Или просто уклон к эротизму и литературщине, как следствие разочарования? Во всяком случае -- нарастание общей путаницы и смятения. Разобраться окончательно еще нельзя ни в чем. Попробую лишь привести несколько примеров.