Возьмите прекраснейшее из написанных стихотворений: будьте уверены, ненаписанное -- оно было в тысячу раз прекраснее. Пожалуй, есть у среднехороших поэтов среднехорошие стихотворения, где не так велико расстояние между ненаписанным и написанным: но и тут оно неизменно существует.
"Сапог действительности!" -- кратко пояснял мне, пожимая плечами, один талантливый поэт, весьма тонкий, но по внешности грубоватый. О Блоке нечего и говорить: он почти целиком принадлежал "несказанному" -- и своим ненаписанным стихотворениям.
Еще некто, поэт и прозаик (ведь то же, в большой мере, приложимо и к прозе), развивал, по этому поводу, теорию о "первородном грехе": стихотворение родится в мире таким же ущербленным, искаженным, как человек. "Юный поэт, -- прибавлял он, -- этого не знает; он неопытен, как Ева: родив Каина, Ева была уверена, что этот, "приобретенный от Господа человек", и "сотрет главу змия". А Каин оказался первым убийцей--братоубийцей...".
-- Нет, послушайте: только что написанное стихотворение, -- для нас, -- величайшая мука: любовь и ненависть, радость и отвращение, -- в одном клубке. Совершенно как боль обманутой любви. И так -- пока не забыт настоящий образ... Вдолге, когда он сотрется из памяти, когда осталось жить своей жизнью лишь вот это подобие, -- ну, тогда смотришь иначе: судишь именно его, осуждаешь или снисходишь: ничего, мол, вот эта строка недурна...
Тут, конечно, немало преувеличений, но я думаю, не мало и правды.
Нет поэта, настоящего или не настоящего, все равно, который бы не носил в себе странного чувства, когда работает над стихотворением: ему кажется, напишет он, кончит, -- и в мире произойдет некая перемена. А спросите: если он не тринадцатилетний идиот и не пьян -- он засмеется: конечно, знает, всем разумом и мыслью, что ровно ничего не произойдет. Знает, но к чувству и ощущению это знание не относится. По всему вероятию, ощущение бессмысленной надежды идет от невоплощенного образа, от того "не написанного", что, если б могло быть написано, -- рождено вне первородного греха, -- пожалуй, и переменило бы какую-то действительность.
Переменило бы видимо и быстро, ибо невидимо, не быстро, не много -- разве не изменяет в чем-то действительность и земная, "грешная", поэзия?
Но довольно о "сутях", "глубинах" и "высотах". Вернемся к повседневности.
Писать стихи -- очень полезно. Стихотворство может дать много и писателю -- не поэту, и даже просто человеку. Писателя оно вводит, самым прямым, кратким путем, в тайну языка: и всех -- в тайну самоограничения.
Как, -- самоограничения? Да есть ли что-нибудь "свободнее" поэзии? Кто свободнее поэта, художника?