О том, "как писать стихи", можно прочесть в любой книге о стихосложении, и прочесть, конечно, с пользой. Но моя тема -- не поучительная, а просто рассказ, "как стихи пишутся".
Пишутся они, наверно, у всякого поэта по-своему. Но есть в этом процессе, -- тоже наверно, -- и что-то общее у всех. Оно трудно определяется, а нащупать кое-что, пожалуй, можно.
В юности пишут стихи с легкостью необыкновенной. Легко писать их и будущему поэту, и будущему инженеру или профессору -- со способностями. Стихи очаровывают, в юности, без рассуждений и суждений, прежде всего -- как звук, да еще с каким-то неизвестным плюсом. Должно быть, очаровывает музыка в сопряжении с тем интимнейшим "самовысказываньем", к которому неудержимо влечет. Она заражает, -- и вдруг видишь, что ведь "это просто", ведь и в тебе звучит та же музыка. А суда и оценки стихов -- в молодости -- нет. Нравится больше других какой-нибудь современник (он ближе), и ему -- не то, что подражают, -- но от него отталкиваются. И стихи свои кажутся (хотя бы в подсознательной глубине) не хуже стихов этого избранника.
Однако чем дальше, тем дело все труднее. Труднее высказывать свое "я", усложнившееся, выросшее, а, кроме того, в нем же вырастает способность объективных оценок и сравнений. И человек, с расположением к стихописанию, но с большей любовью к этому делу (с другим центром), быстро оставляет его совсем. От упорствующего, -- поэта, -- много требуется любви и веры, чтобы не прийти в отчаяние. Ведь и поэты уже видят, что они делают, уже знают, чего это стоит. А видят -- значит, надо сделать лучше. И начинается страда, громадная работа... правило, независимо от величины поэтического дарования (об исключениях я не говорю).
Когда жену Блока спрашивали, которое их стихотворений мужа она любит больше других, она неизменно отвечала: "последнее". Ответ очень глубокий. Так должен был бы, -- искренно, -- ответить каждый юный поэт о себе. Только что написанное стихотворение, прямо из печки, кажется ему исключительно прекрасным и удачным. Оно видится, -- как матери только что рожденный ребенок, не просто наивными, а внутренними глазами: даже не глазами видится -- осязается внутренностями.
Такое "осязание", косвенное, и выразила жена Блока.
Но сам Блок, тогда, когда мы с ним нередко бродили около этой темы, уже не находился в юном периоде бессмыслия и бессудия. Передаю, приблизительно, о "написании стихов" то, в чем мы, более или менее, были согласны.
Стихи, действительно, приходят как будто сами. Но приходит стихотворение бесформенное, безобразное, почти беззвучное (почти, ибо и с самого начала уже есть в нем что-то вроде Далекого звука, один голый ритм). Оно -- лишь наполняющая забота. Иногда, впрочем, сразу есть три--четыре слова в сочетании, -- наверная строка. И начинается наша общая с ним -- со стихотворением -- работа: оно хочет оформиться, я хочу его оформить.
Однако я всегда (всегда!) исполняю свое дело хуже, совсем худо по сравнению с ним. Оно оформляет себя во мне так четко и воздушно, и такое в образе его единство внутренно-внешнего очарования, как мы лишь видим иногда во сне.
Этот образ всякий поэт, -- даже самый гениальный, -- искажает своим делом: вводкой в определенные слова определенного языка, в человеческую музыку и человеческий ритм.