В "Зеленой Лампе"
Русский писатель В. В. Розанов менее известен, чем того достоин. А в смысле знаемости -- знают его совсем немногие. Впрочем, и трудно это в наши времена. Розанов умер в России, книг его нет нигде.
Но из истории русской мысли Розанова не выкинешь, как не выкинешь Вл. Соловьева или Толстого. Есть и другие, совсем неизвестные, -- о них вспомнят после. Собственно о Розанове я не собираюсь говорить; слишком он сложен, махров, о нем десяти книг мало. Существо гениальное, с умом и душой прозорливым до крылатости, и -- человек из слабых слабый, тоже почти гениально. Какой-то сноп противоречий. Его почти нельзя и судить человеческим судом. Осудишь -- и чувствуешь: нет, не прав. Восхвалишь -- опять не то. Пусть уж его судят не здесь, не на земле... если он и там не попросится, чтобы "без суда пропустили"...
Нам важно, однако, указать на некоторую особенность Розанова в подходе к вопросам, к которым подходили все мыслители мира. Мыслитель! Как нейдет к Розанову это слово! И вообще-то оно узкое, а уж Розанов -- он скорее пытатель, расследователь, одержимый, гениальный догадчик, то видящий на три аршина под землю, то вдруг ничего не видящий... Но сделал он для своего времени то же, что делает каждый "мыслитель" -- для своего. Он наново поставил, по-новому осветил вопросы, лежащие в круге трех вопросов, -- главных, которыми держится мир. Они главные потому, что касаются решительно всех и решительно всегда. Это конечно, Бог, Любовь, Смерть. Ведь если кто-нибудь скажет, что Бог его никак не касался и что он Бога ни в каком виде и образе, не касался, -- мы не поверим. Если скажет, что любви не касался и не коснется, -- мы удивимся и тоже не поверим. Относительно же смерти, что она его не касается, этого уж даже никто и не скажет.
Всякий значительный человек (так называемый "мыслитель"), открывая новое в области этих трех вопросов, освещая по-новому и ставя новые, свои, вопросы, -- редко их сам разрешает. Что разрешил Ницше? Или Ибсен? Или Вейнингер? Или Вл. Соловьев? А вопросы они поставили громадной важности и яркости. Индивидуальным творчеством можно лишь подвести к какой-то черте, к новой ступеньке вверх -- куда вступают уже другие, -- следующие. Случается, когда вопрос поставлен коротко и несложно, что творец его находит, как будто и решение. Но это решение только для себя. Если нашедший о том не подозревает -- он становится учителем. Такое решение нашел Толстой и так сделался (или его сделали) учителем.
Был или не был "учитель" в Соловьеве, Ибсене и других -- одно с уверенностью можно сказать: в Розанове его не было ни капли. Даже вообразить Розанова "учителем" нельзя, даже представить себе каких-нибудь "розановцев" -- нелепость. Дело в том, что Розанов не только совсем не решил страшных, им самим же поставленных, вопросов, но даже слишком явно -- для себя и для всех -- раздирался ими сам; не раздиранью же этому было у него учится?
Коренной вопрос, приковавший к себе Розанова на всю жизнь, это -- Христос -- христианство и Мир -- космос (с населяющей его жизнью). Надо сказать: такого длинного, такого остро пронзающего луча, какой бросает Розанов с земли, из "космоса", на "Христа -- христианство", мы другого не знаем. И в этом луче (не холодный же он, не мыслитель же Розанов!) сам Розанов оказывается стенающей, взбунтовавшейся тварью.
Великой любовью любит он теплую землю, с ее злаками и травами, с племенами людскими, с Богом ее, Творцом всякого дыханья, давшим людям вечный завет плодиться и множиться. Но вот пришел Кто-то... и принес завет новый: "Вам сказано так... а я вам говорю...". И завяли травы, иссохло чрево материнское, поникли головы, всплакало и возрыдало сердце человеческое... Кто же Он, сотворивший такое с миром? Кто этот "обаятельный, обольстительный и лукавый"? -- да, лукавый, ибо он, соблазняя, похищает мир у Творца. Разрушает завет, навеки людям положенный. Неужели он -- Бог? Не Денница ли, "спавший на землю как молния"?
Решить бы, да, Денница; и было бы просто. Но -- Розанов не может решить. Он -- плоть стенающая, бунтующая, ревнующая, но и... воздыхающая. И воздыхание -- к Нему же, к Неизвестному. Розанов любит Христа; и ни сам он, ни мы, не скажем, какая любовь в нем пронзительнее, огромнее: к плоти ли земли рождающей и к Богу ее, древнему, вечному, -- или ко Христу. Но любви две, не одна; которая-нибудь должна быть принесена в жертву. В конце концов жертвой стал сам Розанов. Как Иаков боролся с Богом и не поборол, так и Розанов боролся со Христом и тоже не поборол. Но боролся не одну ночь, а всю жизнь, и не вышел из борьбы хромым, как Иаков, а просто вышел из жизни.
Мы хорошо знаем, что его мука, его раздиранье, его нерешенье, продолжались до самого конца: об этом он нам говорит своими последними словами, напечатанными уже после его смерти (тотчас после) и озаглавленными "Последние листья". Вот эти листья: "Не может, не может, не может быть двух заветов. Если два завета -- два Бога, дву-Божие. Две воли, дву-мыслие, два созерцания. Как же жить??? Боже, научи! О, и этого нельзя сказать: нельзя даже произнести "научи", а только можно другое: