Который же из вас...".
Да, который? Христос или Иегова, Бог Авраама, Исаака, Иакова?
Становится понятно, чем было для Розанова, при такой его внутренней трагедии, -- еврейство. Понятно, почему с особенной остротой выдвинул он вопрос иудаизма и вопрос пола. Но если бы мы даже и не знали ничего вот об этом, специфически -розановском, отношении к христианству, о ненавистнической любви ко Христу, а только знали бы, что он всю жизнь, пристально, со страстью, занимался христианством -- мы и тогда угадали бы, что вопросы о еврействе и о поле не останутся ему чужды. Вспомним, что их не обошел и Вл. Соловьев, -- тоже по-новому, по-своему, поставил их, соответственно тому новому, что открывалось ему в христианстве. Как близок им Вейнингер -- всякий знает, хотя отношение его к христианству было не только иное, чем у Розанова, но противоположное, до мелочей. Известно, что этот гениальный еврейский юноша, по влечению к личности Христа, перешел в христианство. Но после своей нашумевшей книги "Пол и характер", и другой, еще более замечательной, -- трагичной, -- застрелился. 23 лет от роду.
Все эти вопросы, -- христианство и иудаизм особенно, -- неразрывно связаны между собой. У Розанова и Соловьева, при двух разных отношениях к христианству, можно найти общее в их отношении к еврейству. В отчаянии расширяя сам вековечную пропасть между Заветом Ветхим и Новым, Розанов всем стенающим существом прижимался к евреям. Но пропасть видел и Соловьев, заглядывал в нее, знал что-то о ней; ставил разрыв в вину не евреям (в вину-то ставил!), а христианам. Есть еще один человек, в третьем положении относительно христианства, не розановском и не совсем соловьевском, взгляд которого на еврейство достоин того, чтобы о нем сказать подробнее. Этот человек, никому не известный, носил в себе черты гениальности, не меньшей, пожалуй, чем Розанов. Зовут его Валентин Александрович Тернавцев. Книг он не писал, если и писал -- не печатал. При всей "учености" своей он не был и "ученым". Даже оратором, в сущности, не был: все знавшие его, слышавшие огненные речи, чувствовали в них пафос не ораторский, -- иной. Человека со столь высокими языками настоящего пророческого пламени -- нам никогда больше встретить не приходилось.
Некоторые его речи, застывшие в стенограмме, обеззвученные печатной бумагой, все-таки поражают, -- до сих пор. Но сейчас не в них и не в нем, Тернавцеве, дело, а в отношении его к христианству и вытекающем отсюда отношении к еврейству.
Он был ученый богослов и самый православный церковник. Но при этом относился он к христианству с поядающей ревностью библейского пророка. Он требовал, именно требовал, от христианства движения, раскрытия его во времени, -- и по времени. Он спрашивал богословов, "держащих ключи разумения", -- "все ли для них уже открыто в Христианстве?". И больше, -- он спрашивал: "Все ли открыто и для святых? Их писания перед нами...". "Не о посягательстве на прежние Откровения я говорю, -- прибавлял он, -- но об исполнении их. Противоречие между данными христианству обетованиями и действительностью -- страшно". Он призывал "успокоенный" или самодовольный христианский мир, не понимающий, что "христианство стоит на краю истории", -- вспомнить о еврействе и о поразительной его судьбе. Как Розанов и Вл. Соловьев, заглядывает и Тернавцев в пропасть, разверзшуюся между Ветхим и Новым Заветом. Никакие отдельные перебежчики из еврейства в христианство, хотя бы их были тысячи, ничего не изменят. Нет, "языко-христианству" (как он говорит) нужен глубокий перелом; нужно открытие в нем глубин Ветхого Завета: видения пророков, тайны жертв и повелений Божьих, данных навеки. Христианству нужно принять на себя Израиля, "что послужит откровению в откровениях христианских". Но может ли быть это, пока двадцативековому разрыву и всей судьбе еврейства не будет дано действительного оправдания? Какой силы должен быть огонь с неба, который все это переплавит и даст новое сердце?".
Откровение, которого ждал и требовал от христианства Тернавцев, он называл раскрытием тайны "о праведной земле".
Вот как раз то, чего не ждал от христианства Розанов, не верил, что тайна эта в нем заключена. К "праведной земле" он и бежал, когда бежал к еврейству.
Но все они, и Розанов, и Тернавцев, и Вл. Соловьев, сходятся в этом: у евреев есть великая правда, и эта правда о земле. Можно и еще продолжить согласие: все они признают несчастием двадцативековой разрыв между двумя заветами, но не виной или ошибкой евреев.
Далее начинаются разногласия -- все лежащие в разном отношении к христианству.