Приходится сделать такой вывод: вопрос еврейский может быть рассматриваем только в связи с вопросом христианским -- и обратно. Нечего и говорить, что если мы берем Розанова -- мы берем еврейство и евреев прямо висящими на христианской нитке. Но если отвлечься и от Розанова, и от всех, и от всего, от чего только можно отвлечься, поставить вопрос прямо, просто: "иудаизм в истории" -- результат будет тот же: нам придется говорить и о "христианстве в истории".
Что за странная спайка! Розанов кричит: христианство и иудейство, Завет Новый и Ветхий, -- да, они разное, они "разделены, как небо и земля!". И прав: какое же еще большее разделение, ведь и в поговорку вошло: отличается, как небо от земли. Розанов еще прибавляет: "А небо... где оно, там рабство". Но я сильно сомневаюсь, что если бы Розанову предложили во владение всю его "свободную" землю, только без неба над ней, -- он бы ее взял. Согласился бы взять такую землю. Равно и верующие пламенно в царство небесное -- не спешат туда сразу переселяться. Может быть, эту спайку между не метафорическими, обыкновенными небом и землей следует называть "жизнью"? Явно разделенные, небо и земля так соединены в человеке, что без них он не представляет ни себя, ни жизни...
Свою аналогию Розанов повторяет беспрестанно. Мысль невольно увлекается ею: да, и тут, между Новым и Ветхим Заветом, именно такое же разделение, совершенно явное; и такая же таинственная -- спайка. Розанов как бы сам попал в разделяющую пропасть, как бы оттуда, из глубины, взывает: на какой край подняться? Какой выбрать? "Который из вас"... Бог? Христос или Иегова, Бог Авраама, Исаака, Иакова?
Розанов так и не решил этого вопроса. А что, если не верен сам вопрос? Что, если выбор иначе стоит, так стоит: обоих, и оба Завета, отвергнуть -- или обоих, оба, вместе -- принять? Вдруг они оба -- одно?
Но тут я останавливаюсь. Довольно вопросов. Лучше кончу ответом на возражения, которые, может быть, и не будут высказаны, но, наверное, родятся у многих. Это -- удивление: какой смысл, в наше время, говорить о еврейском вопросе так, как мы говорим, помещать его в розановскую плоскость, указывать на его связь или на разделение с вопросом христианства? Это может быть интересно как историческое исследование, но не более. Ныне же христианство почти совсем сошло с арены общественной, стало делом частным, личным, а еврейство, в лице последних поколений, еще определеннее вливается в русло общечеловеческой жизни. В нормальной культурной среде между французом, поляком, русским и евреем по происхождению -- отличий нет. Можем ли мы представить себе серьезный, горячий спор о Ветхом и Новом Завете между... ну, хотя бы между М. Слонимом и Керенским, между Авксентьевым и Вишняком, между Пуанкаре и Леоном Блюмом, Талиным и Буниным? Конечно, нет; современный еврей так же мало заботится о защите Авраама, как современный русский о Нагорной проповеди. В России, правда, еще случается, что рабочий поспорит (кулаками) с "жидом"; но их спор вряд ли занял бы и Розанова, так как русский рабочий вполне может при этом состоять в ячейке "безбожников", а "жид" -- не слыхивать отроду ни о Моисее и ни о каких "заветах". Есть ли смысл рассматривать в наши дни вопрос о еврействе под чисто теологическим углом зрения?
Да, я это понимаю. То есть вполне понимаю "угол зрения", под которым можно так возражать. Но уж надо быть последовательным и прийти к тому, что еврейский вопрос вообще не стоит подымать, никак, -- ибо его в настоящее время больше не существует.
Если не существует, -- тогда, конечно, о чем же говорить? Ни под каким "углом зрения" не стоит. Если же он есть, тогда рассматривать его, ставить его, говорить о нем можно в единственной плоскости -- религиозной. Только так брали его все, кто к нему ни приближался, и это на всем протяжении истории. И так будет впредь, пока еврейство не исчезнет бесследно в ассимиляторском потоке. Я-то думаю, -- и не только я, кажется, -- что этот момент еще не наступил, а может быть, и вовсе не наступит.
Кроме того, возвращаясь к началу. Повторяю: три главные вопроса, в непосредственной близости к которым лежит вопрос иудаизма, -- т. е. вопросы о Боге, Любви и Смерти, -- касаются решительно всех, и нельзя даже вообразить момента, когда они перестали бы касаться человечества.
Если Розанов ничего не решил ни о христианстве, ни о еврействе, ни о поле, -- он, страстной внимательностью своей, углублениями, расширил и облегчил нам пути к дальнейшим, новым, пониманиям этих вопросов. От наследства Розанова отказываться нельзя, как бы мы к нему самому, к человеку -- Розанову, ни относились. Надо, конечно, этим наследством пользоваться умеючи... Но сумеем мы или не сумеем -- это уже зависит он нас.