Лежат они оба передо мною. Один зеленый -- Скорпион ("Северные цветы", альманах), другой серый, Гриф (просто "Альманах"). Давно собирался о них поговорить -- уже месяца два-три, как они вышли,-- и прочел их давно,-- да воздерживался: пожалуй, стал бы бранить. Бранить же их по меньшей мере бесполезно. "Сумасшествие! Кривлянье! Порнография! Безобразие!" -- только и слышишь, чуть зайдет речь о так называемых "декадентах". Старомодные слова! Их повторяют, и никто уже их не боится. Не спорю, кое-что в декадентстве способно возбудить досаду, и в досаде не выбираешь слов; но потому-то и надо сначала успокоиться, присмотреться, может быть, даже полюбить этих и не в меру презираемых, и порой не в меру превозносимых людей,-- только тогда и увидим, что они такое.
Оба альманаха изданы в Москве. Ни Скорпион, ни Гриф не могли бы родиться нигде, кроме Москвы. Странно, но несомненно, что декадентство московское, хотя бы с петербургским, почти ничего общего не имеет. В Петербурге оно, занесенное с Запада, западным и осталось: утомленным, утонченным, сероватым и быстро вянущим. Петербургские декаденты -- зябкие, презрительные снобы, эстеты чистой воды. Они боятся нарушения каких-нибудь приличий, очень держатся хорошего тона. Если иной,-- случается,-- разъярившись, начнет выкрикивать неподобное, не брезгуя приемами плебейских "листков",-- то это уж разве выживший из декадентства. Тотчас же более молодые товарищи стараются затереть старческое шамканье -- и все опять прилично, и мило, и серо, как петербургские улицы. В Москве и улицы не те. Отчаянно звонят колокола в маленькой церкви где-нибудь на Маросейке, прыгает зеленый Ванька по рыжим ухабам,-- а рядом высится белый-пребелый дом с длинными черными рогами и круглыми, как глаза вампира, окнами. В Москве декадентство -- не одно убеждение, но часто и жизнь. Из чахлого западного ростка -- здесь распустилась махровая, яркая,-- грубоватая, пожалуй,-- но родная роза. Декаденты, опираясь на всю мудрость прошедшего века, не только говорят: "Что мне изволится!", но и делают, что им изволится,-- и это хорошо, потому что тут есть какое-то движение, хотя бы и по ложному еще пути. Когда есть движение -- есть и возможность развития, возможность найти настоящее, свое, не только взятое от более культурного Запада. Чужая культура к нам не прививается, мы тянемся к своей -- хотя бы через варварские дорожки, полубессознательно; вот почему меня и радует грубая, варварская роза московского декадентства; это -- невозможный, уродливый, но все-таки живой цветок; и ведь он -- первый. Я верю, что многие из декадентов уже не удовлетворены им. А о тех, кто удовлетворен,-- нечего жалеть. Они останутся на месте. И ведь они никому не мешают!
Скорпион -- старше Грифа, серьезнее и гораздо культурнее. В предисловии говорится: "Пора снова идти. Наши лица обращены вперед, к будущему"... Хорошее желание! Но пока если Скорпион и движется -- он достиг лишь известной дисгармонии. В последнем выпуске "Северных цветов" нет прежнего лада, унисона декадентства. И это большой шаг вперед! "Новые силы", на которые так надеется Скорпион,-- очень стары, по-старому декадентствуют в непонятно отвлеченном духе -- им бы место скорее у Грифа. Но зато сами составители "Цветов" куда-то идут, ломаются, расширяются, дают место таким "старым" писателям, как Розанов, Минский (его речь, произнесенная на религиозно-философском собрании, однако, уже слишком дисгармонирует с "новыми песнями" некоторых "новых" участников альманаха).
Наконец, в общей своей деятельности, как книгоиздательство -- "Скорпион" совсем культурен и серьезен. Он любит то, чего у нас пока еще никто не любит -- книгу. Он издал По, Гамсуна, "Письма Пушкина", "Пушкин" (хронологические данные), Пшибышевского -- издал красиво, заботливо, с любовью. В Альманахах он помещает письма и ненапечатанные материалы старых писателей -- Крылова, Тютчева. Эта любовь к литературе и спасает, вероятно, "Скорпиона" от печальной "гармонии" Грифа, который знать ничего не хочет, кроме собственной "неизведанности". "Жажда неизведанного томит нас",-- кричит Гриф в предисловии. Грифу все равно. Сейчас мы увидим, какие прекрасные неизведанности дал нам Гриф, а пока не могу удержаться, чтобы не пожалеть о скорпионских "Цветах", иные страницы которых никак нельзя отличить от грифских. Маленький Гофман, "новая сила", поет гимназические восхваления старым "магам, волшебникам" -- Бальмонту и Брюсову, "склоняя голову" перед обоими. Шаловливый Макс Волошин подпрыгивает:
Прожито,-- отжито,-- вынуто,-- выпито,
Ти-та-та... та-та-та... та-та-та... ти-та-та...
Несомненно талантливый Андрей Белый, уже давно прославленный в московской семье декадентов, но недошедший, недокисший, как недавно поставленная опара,-- все пишет в стихах о "небесном шампанском", а в прозе пишет с цифрами; однако и цифры ничему не помогают:
"2. Ястребов поднял бледно-христианское лицо.
3. Его уста стыли пунцовым изгибом.
4. Ястребов опустил просвещенное лицо"...