Теперь же, когда Владя первый раз приехал один, как совершенно взрослый и самостоятельный, да еще после "потрясений",-- дом Медведкинский глянул на него невероятно значительно. И жутко и хорошо.
Жена сторожа Максима, черная, быстрая, поджарая баба, с высоко подоткнутыми юбками, а сама густо обвязанная платком,-- принесла Владе молоко в тепло пахнущей крынке. Поставила на стол, на свежую, со слежавшимися складками, камчатную скатерть. Обещала самоварчик принести. Владя хотел было сказать, что не надо,-- да уж все равно.
В полусумеречной столовой пусто, свежо и так странно тихо. Может быть, не совсем тихо, но сразу другие шумы, чем те, петербургские, и потому кажется тихо. В сад, в самую зелень, еще слабую и не густую, но все трепетно-живую, окно открыто. Оттуда пахнет своим: вечерним, весенним туманом ручьевым и молодой, только что растущей, осокой. А в столовой, в доме, проспавшем зиму и просыпающемся,-- домашней сыростью старого дерева пахнет, темным лаком мебели, вымытым чистым бельем и еще чем-то знакомым, старинным и усыпляюще-упоительным, чему, однако, нет названия.
Катерина принесла и самовар, большой, желтый, злобный, с сильным белым паром, который, шипя, полез прямо в потолок. И хлеб черный принесла, пахучий, много.
Владя сам решил, что он с собой из города никого не возьмет, никого ему не нужно, есть будет самое простое, что Катерина состряпает.
Говорить ему не хотелось, но Катерина не уходила, а остановилась в выжидательной позе.
-- Ну что, как у вас? -- сказал Владя.
-- Да слава Богу, барин. Что у нас -- ничего. Все, слава Богу, тихо. Слышно, ныне везде народ дурит, а у нас пока ничего. Смирно. Живем. Ее превосходительство скоро прибыть намереваются?
-- Скоро... А вот пока я...
-- Что ж. Дело молодое,-- сказала Катерина глупо. И, помолчав, продолжала:-- А вам завтрева, коли что, Маврушка сапоги почистит. Все равно так шатается.