Еп. Сергий, ректор Духовной Академии в Александро-Невской Лавре, предложил членам Рел.-Философских Собраний встретить праздник в академической церкви, на хорах.
Сергий (впоследствии Финляндский) -- председатель наших собраний. Председатель не номинальный, а настоящий, на каждом собрании присутствующий, и нередко своею кротостью смиряющий страсти споров. Вице-председатель -- другой Сергий, архимандрит, ректор семинарии.
Чудны дела! Мы до сих пор не можем опомниться: и как это нам с Собраниями, -- удалось? Как это позволил Победоносцев иерархам председательствовать -- на полутайных, правда, -- но все же на "светских", да еще интеллигентских, Собраниях? И даже приват-доцентам и профессорам Академии разрешил на них бывать? Откуда это благостное попустительство? Неужели сурового властелина обошел хитрый мужичонка Скворцов (его чиновник особ. пор., миссионер)? Этого обошли, в свою очередь, мы, внушив, что тут лишь "миссия среди интеллигенции", и ему, Скворцову, предлежит легкое, но громкое, дело массового возвращения интеллигенции в лоно Православия. Как бы то ни было, мы, члены Собраний (публика не допускается), пока в фаворе, хотя нас много и становится все больше; и мы не так уже безгласны, позволяем себе спорить с самим Скворцовым и даже то и дело забиваем его в угол. Но он, к счастью, не пришел еще в уныние.
Еп. Сергий -- прелестный, скромный, тихий русский человек. У него красноватое, широкое, добродушное лицо; блестят очки; русые волосы -- вялыми прядками по плечам. Он так молод, что юные приват-доценты, "наши мальчики", как мы их зовем, все боятся, по ошибке, окликнуть его "Ваней": он их однокашник.
Сергий-архимандрит -- другого сорта. Тоже молод, но красив, строен, бледен (в Собраниях уж назревают его психопатки), с выхоленными руками в кольцах... У монаха? Да разве это им позволено? Не знаю, думаю, что нет, однако перстни его всеми замечены и всем запомнились.
Говорят, что он сух и зол. В семинарии его ненавидят, хотя и не до такой степени, как ненавидели архимандрита Антонина в одной провинциальной семинарии, где он еще совсем недавно был ректором. Этому -- устроили там какую-то совсем неприятную историю, -- чуть ли не наложили ему углей в нарочно закрытую печку, -- и пришлось Антонина убрать. С тех пор он "покоится" в Лавре, рыскает по Петербургу в поношенной, узкой рясе, в поярковой шляпе. Собрания его "занозили"; не пропускает ни одного, познакомился с "интеллигентами", ходит в гости, без церемонии, хотя и без важности. Длинный-длинный, костлявый, худой, черный, с довольно страшными толстыми губами, с тяжелой нижней челюстью... Хвастается, что ни во что не верит, даже в самое существование Христа, и уверяет, что "саранча" в Апокалипсисе должна обозначать "мелкую прессу"...
Все это, конечно, "в гостях у еретиков"... Думаю, есть и другие, столь же "крепкие в неверии", но другие не развязывают языки, подобно Антонину. А есть, конечно, искренние, -- как должно верующие: еписк. Сергий, наш председатель, очевидно, из них.
Не помню, кто дал ему мысль пригласить членов Собраний на церковные хоры в ночь Светлого Воскресенья. Но мысль понравилась, и мы (не все, конечно, а большинство первых членов) с удовольствием откликнулись на приглашение.
Странная это была ночь. Впрочем, пасхальная ночь в большом городе, когда "пустынны улицы и храмы многолюдны" -- всегда странная. Даже тогда, когда не заходишь в церковь, когда лишь из холодной, безлунно-весенней темноты глядишь на извивающиеся факелы на углах Исаакиевского собора, на эти огненные языки громадных небесных змей; или когда просто смотришь в узкие окна маленького храма где-нибудь в переулочке и видишь курчавое золото бесчисленных звезд-свечей, что трепещут внутри. И там внутри, и на темных улицах -- везде одна притихшая странность -- ожидания; точно воздух замолк, от неба до земли, точно ждет и он, ждет сама тишина... чего? Какой небывалой, какой невыносимой радости?
Много мне помнится этих зеленовато-темных петербургских ночей. Но та, о которой говорю, была по-другому странна и, пожалуй, вначале, особенно торжественного настроения не имела.