Чтение мое состоит из: 1) православно-догматическое учение о первородном грехе -- священника Бугрова {Речь идет о книге: Бугров А. Православное учение о первородном грехе. Киев, 1904.}; 2) газеты петербургские и местные {Лето 1907 года Татьяна и Наталья Гиппиус проводили на Урале в семье двоюродного брата по матери -- Василия Александровича Степанова (1873-1920; инженер, депутат 3-й и 4-й Государственных дум; в 1917 г. -- товарищ министра торговли и промышленности Временного правительства; после 1917 г. -- в эмиграции, один из организаторов белого движения). В июле к ним присоединился Карташев, который приехал в Екатеринбург навестить родителей. В "дневниках" Таты содержатся подробные отчеты об их уральских впечатлениях, поездках, посещении рудников.}; 3) послания Апостола Павла; 4) Декамерон. <...>
15 августа.
<...> Карташев нас водил по Екатеринбургу. Его детство сплошь было сквозь детскую тайну зеленой травы, между камнями, "белого хлеба на улице" и т. д. До такой степени улицы и церкви с травой зеленой в оградах, большие тротуарные камни, тихие деревянные домики мне самой напоминают мое давнишнее, еще домосковское (то, что я едва вспоминаю, но уже не помню), что, когда он показал домик, каменный беленый -- "Липки" (пять лип перед домом, осталось две, да и то одна сухая), где мамочка жила до твоего рождения {Мать сестер Гиппиус (А. В. Гиппиус) была дочерью екатеринбургского полицмейстера В. Степанова.}, у меня слилось в одно -- и мамочкино то время и его детство и мое и бабушкино, потому что тут же есть и место, где стоял бабушкин домик, в который она вожделенно стремилась из Тифлиса и заражала меня тогда этой своей тайной.
И улица архиерейская, по которой шел Карташев маленький, каясь в грехах, на служение с архиереем, -- вся в детской тайне. И сад чужой за большим забором пахнет палым листом -- темный -- тоже тайна. Точно я согрелась и душа оттаяла, детской стала, нежной. Ната тоже это видела.
У Карташева дома кошмар. Мать -- домостройка, в ужасе, нас проклинает, что мы его вскружили, видит подвох, что я здесь будто с зубом, боится монашеских сплетен, нас к себе -- Боже сохрани. Истории, плач, истерики. Отец тихо страдает, не спит и медленно кротко подтачивается. А сестры родителей оберегают. Поэтому каждый приход к нам Карташева сопровождается трагедией (вроде нянечки). Но он ходил каждый день. И только вчера, накануне Успенья -- не был, успокоил сердца их. А я ходила ко всенощной и в архиер<ейскую> церковь и в монастырь их. (<В> монастырь Карташев нас с Натой водил.) Видела Карташевского отца -- узнала. (А он меня ведь не знает.) Дикое положение, а ведь не нарочно же я тут сижу. <...>
Карташев приходит часа в 4 -- и уже в 7 уходит. Поговорим наскоро, а то и "говорить" не хочется, все в нутро здешнее, городское-детское забиваешься. Не то Карташев с тобой, Зина, сливается, не то с мамочкой. Не пойму, а какое-то слитие есть. <...> Он какие-то и сны видит о тебе добрые, будто праздник: он в стихаре и прилег. Ты к нему подходишь и в лоб целуешь, улыбаешься ласково и его одобряешь, что меня любит. И мамочка, нарядная, в какой-то шляпе особенной, будто идет с тобой и коробочку ему дает, а там -- кольцо -- тоже будто это обо мне. А еще опять тебя -- будто на каких-то тройках после службы церковной ехать надо и ты загорелая, здоровая, с ним ласковая. <...>
28 октября.
<...> Вот еще одно маленькое слово. Я знаю, что мы с тобой духом и желаниями похожи. Я с тобой со всей моей серьезностью согласна насчет реальности любви. Как я с тобой не соглашусь? Разве ты так пишешь, как Димочка? Разве это то же самое? Правда моя в том, чтоб идти в жизни до дна туда, где есть моя правда. Я не пишу тебе обо мне и Карташеве не потому, чтобы я забыла о нашей "двойке" (ведь здесь вдвоем: я и он. А он для вас чужой и враждебный. Я его взяла теперь только на себя) или наивно делаю вид, что исчерпывается все нашими разговорами. Я все время, все время иду, и здесь иногда мы с Карташевым вместе, согласно, иногда шероховато. Но знаю, что в этом его знаю только я одна верно, теперь почти как себя. Но вам важно, что выходит в результате, а не то, как идет, каким путем узнается. Только тогда ценно, когда получается нужное для Главного. Ты, милая, родная, одна знаешь самое прекрасное, ясное, живое и радостное, соединенное, грозное и вихревое -- просветленное всем.
Карташев сказал сегодня, что тело властное тогда, когда нет ему заместителя сильнейшего. А если есть большее, то власть его растворяется. (Большее по радости.) Он говорил, что ощущение моего лица (глаз, меня, как меня лично) есть этот заместитель.
Когда это он говорит с внутренней радостью -- я ему верю, это показатель его правды. Ложь его всегда сопровождается темнотой, дьявольщиной. Я знаю, когда он с чем, с радостью или нет. И отчего бесконечны перспективы и отчего осадок. Во многом верю, как себе, во многом вижу отражение себя до тонкости. Он не "мужчина", несмотря на всю силу своей "плоти". Он такая же "девушка" (вы смешные, что меня не знаете), и девочка и мальчик. Милая, это я тебе пишу, как себе. Им -- не надо. Они от меня далеко и не верят, будто я младенец. Только я к ним хочу, а они ко мне не хотят. Не надо им читать, что я пишу. Я так прошу. <...>