1908
18 января.
<...> О Боре пока не пишу. На его лекции были о искусстве будущего {15 января 1908 г. в зале Тенишевского училища А. Белый прочел лекцию "Искусство наших дней".}. Мне Любу жалко, потому что она одна. Борина любовь не совсем здешняя, берет Любу хорошую, а дурную высокомерно презирает. Может быть, Люба в себе свою гнусность и презирает так же, но из гордости нарочно ее усиливает. Скажешь -- не интересно, психология. Надо, по-моему, не принимая гнусность, как-то изживать-то ее вместе, в трудности быть вместе. Хотя не смею ничего утверждать, потому что не знаю, как быть реально. Я думаю, что те, кто любят, и могут только искать путей друг к другу. А что Люба Борю любит -- это я знаю. Может ему делать всякие пакости -- из гордости. И себя в гнуснейшем виде ему показывать. Свободу хочет себе для себя взять. Не смотрю на нее с "нашей точки зрения", то есть для чего ей свобода и т. д. Просто такой человек. И душа человеческая. На нее какие-то надежды ты возложила. Это ни к чему. Не знаю тут, пока больна -- ужасна.
Получила твое письмо днем, в час. У меня был Боря. Он вам не пишет оттого, что должен был бы писать о себе в связи с Любой, а это невозможно, потому что сложно и он боится всяких химер, на расстоянии возникающих. Он ничего теперь, сильнее, проще и спокойнее. Уедет сегодня 18 января в пятницу, вернется еще 25-го, еще лекцию читать будет {25 января 1908 г. в зале Тенишевского училища А. Белый прочел лекцию "Ф. Ницше и предвестники современности", в этот же день он уехал в Москву.}. Бердяевым возмущается, говорит, что он не имеет права писать о том, о чем пишете вы. И о декадентстве тоже. Был у Блоков вчера вечером, но Любу не видел, она спала. Говорит, Блок -- растерянный, слабый и милый. Он его любит. <...>
2 февраля.
<...> Боря с Любой не кончил. И не кончит. Ты говоришь -- как мне не надоело "подыгрывать" ему и Блокам. Очень ведь заманчиво, да и легко восстать и в одну линию все вытянуть -- только, по-моему, в этом известная скудость, бедность взгляда получается. Припечатала, что знаешь. Конечно возмущение и стойкость -- ненарушимая. Но как не заглянуть в человека, чтобы узнать -- как ему-то быть с этим. Не я на его месте -- а он на своем, если бы он взял истинный взгляд. Как иначе? Как ему по правде быть? Я утверждаю совершенно определенно, что Борю одного, вне его к Любе отношения брать нечего, потому что можно взять только пол-Бори. В жизни, в близости, в действии. Может быть, он ближе к вам, когда вдали, потому что ему-то кажется, что его дело соединенное связано с Любой (с его любовью к Любе). (Не люблю я эту отраву -- 1-2-3. Он уж говорит о "чине 2". Зачем? Пусть сам называет, как думает.)
Не могу я отрицать Любу для него, с легким сердцем. Чую здесь Борину личность и ее храню. Он что-то об этом знает. Сам он делается тяжелее и лучше от всей этой трагедии и ближе к вам, потому что сам все серьезнее и серьезнее. Последний приезд сюда (2-я лекция о Ницше) он не видал Блоков совсем. Да, еще он был у Вячеслава Иванова. Там был Кузмин и еще две дамы с выразительными глазами. Спрашивали его испытательно, молится ли он и ненавидит ли Христа <так! -- М.П. >. -- Вообще давали понять, что у них что-то есть, какое-то действие. Боря замкнулся, чувствуя, что он что-то должен хранить, что он уже не за себя одного отвечает, и ничего не говорил. Вяч. Иванов при этом серьезен. И они говорили, что у Бори очень трудный "путь". Ведь Серафима Павловна тоже раньше еще была у Вяч. Иванова -- тот ее увлек к себе, и те же барышни (одна Герцык) были {Имеются в виду: Евгения Казимировна Герцык (1878-1944) -- критик и переводчица, входила в ближайшее окружение Вяч. Иванова; а также ее сестра Аделаида Казимировна Герцык (в замужестве Жуковская; 1874-1925) -- писательница и переводчица.}, одна ее держала за руку, говорила, что любит, а когда Серафима Павловна сказала (кажется, на вопрос), что вас любит, -- барышня ее оттолкнула от себя. Ну вообще, что-то начинается, Боря говорил, что он чувствует себя как бы на допросе, как когда-то Волжский {Александр Сергеевич Глинка-Волжский (наст. фам. -- Глинка, псевд. -- Волжский; 1878-1940) -- критик, историк литературы; печатал статьи в журнале Мережковских "Новый путь" (1903-1904) и затем в "Вопросах жизни" (1905).} у вас. Боже, какая карикатура -- неужели что-нибудь подобное казалось в вас, как теперь в них!
Боря мне понравился. <...>
17 февраля.
<...> По-моему, с Борей так. Он Любу любит -- соединил ее с самим собой, с самым для себя существенным. Люба, как мне кажется в глубине, еще, может быть, бессознательно тоже Борю одного любит. Она же говорит ему, что нет, и пока, кажется, все разорвали. Люба уехала на Кавказ {В феврале 1908 г. Л. Д. Блок приняла участие в гастрольной поездке труппы Мейерхольда по южным и западным городам; по окончании поездки с мая по август 1908 г. выступала в Боржоме и Тифлисе в труппе драматических артистов под управлением Р. А. Унгерна и Б. С. Неволина.}, Боря в Москве. Здесь после приезда не видались. Бори она боится, как свидетель своей сущности и ее отношения к нему, и, как бесноватая, прячется, комедианничает < так! >. Весь плюс, все хорошее для нее добродетелью представляется, а грех нечто привлекательное, и как бы соблазнительное. Просто не жила и разобраться ни в чем не может. Кроме того, я думаю, у нее жажда дела -- она и кинулась в драматическое искусство с жаром. Может быть, желание честолюбивое, потому что она жила до сих пор то в виде некрасивой дочери знаменитого Менделеева, то в виде Прекрасной Дамы, то в виде жены знаменитого Блока. То, наконец, предлагает быть возлюбленной знаменитого Андрея Белого. Человеку надо самому себя сначала найти, быть собой, вырасти, быть чем-нибудь. (Я по разным отрывкам разговора с ней это заключаю, о желании быть самой собой.) Какой-то личностью сначала. Хоть дурной, да право иметь перед собой, во-первых, и уже перед другими, во-вторых.