Опять говорю: не обвиняю никого, и уж, конечно, не смиренных служащих. Ни минуты не сомневаюсь, что они искренни, что так именно и понимают христианство, и службу свою понимают, как "христианскую"...

Поэтому я вовсе не для полемики с последним смиренным из "Дней" -- сделаю ему одно замечание. Я только хочу, чтобы меня он не притягивал на службу ни к "Дням", ни к себе, чтобы не строил из меня опору, которой в твердом уме и при здоровой совести не построишь.

Я говорю о В. Н. Ильине.

Это человек в писательстве, конечно, малоопытный, притом неудачливый: чуть возьмется за темы возвышенные, в соответственном месте, -- тотчас у него оказывается перо газетчика или журналиста; все выходит вроде знаменитого: "Христос ликвидировал грех: это -- факт". В наиблагочестивой книге "Запечатленный Гроб" он очень уверенно пишет, например, что "температура ада настолько высока, что пирометр страдания перестает действовать", и далее, что "на смирение Божьей Матери Бог ответил актом вторичного смирения". Если бы г. Ильин писал стихи, то вполне можно было бы предположить, что это он сказал, описывая вечер в Гефсиманском саду:

...И вот свершилось торжество:

Арестовали Божество!..

Публицистические же упражнения г-на Ильина, наоборот, пишутся в сугубо возвышенном стиле, подчас даже языком христианского истерика. Это, конечно, пустяки, стиль уж от Бога. И я ничего не имею против того, чтобы "щеки г. Ильина покрывались жгучим стыдом" (краской, может быть?) -- хотя бы за меня: пусть себе покрываются. Или чтоб "отлившая от сердца кровь у него приливала к голове". Или чтобы он с Бердяевым "рыдал и бил себя в перси", а затем, в виде г. Сухомлина, (только "оцерковленного"), бросался на каждого, кто осмеливается "в ответ на эти слезы, на искренние, тяжелые, надрывные слезы" (sic) -- не забить себя тоже в перси, а усумнится, надо ли, все-таки, подписывать "лойальность" большевикам. Вдохновение г. Ильина пусть при "Днях" и при нем остается. А вот если он меня в свое "дневное" христианство записывает, из моей статьи "Меч и Крест" ("Совр. Зап.") себе лишний "духовный" меч устраивает, -- этого я ему, пожалуй, и не позволю.

Раскопать беспорядочные словосочетания г. Ильина, открыть, как довел он себя до того, что ему пригрезился в руке г. Мережковского железный меч тезки фельетониста, И. Ильина" -- я не берусь. Да, признаться, и не очень этим делом интересуюсь. Но какая бы еще краска ни залила щеки г. Ильина, я считаю своим долгом сказать ему следующее: в статье моей "Меч и Крест" говорится, и о мече, и о кресте то же самое, что, именно мною, говорилось немало лет подряд; то же самое, что недавно сказал и г. Мережковский.

Основная мысль моя -- не оправдание, а человеческая неизбытность (для христианина -- жертвенная) поднятия иногда меча железного; и тут я ссылаюсь, между прочим, на Вл. Соловьева: его христианство для меня вне сомнений.

Статья моя оканчивается так: "...мех может стать подвижническим крестом только никогда не бывает он молитвой" (вопреки утверждению И. Ильина). И далее, о кресте: "Сим победиши... Оправдана ли вера эта? Кто подымает меч, зная, или хотя бы сердцем чувствуя, что на кресте умер Человек, открывший нам Свободу, -- только для того она оправдана".