Гусев-Оренбургский! Да неужели он -- серьезный литературный писатель, -- "хорошая середина"? Это зависит от точки зрения. Подойти к г. Оренбургскому с литературной программой maximum -- и от него ничего не останется. Но справедливо ли это? Нужно ли?
Нет, Гусев-Оренбургский, да и не он только, а и г. Шмелев, и г. Сургучев [Сургучев Илья Дмитриевич (1881-1956) -- прозаик, драматург. Первый сборник рассказов вышел в издательстве "Знание" в 1910 г. С 1920 г. в эмиграции. ], и г. Коцюбинский [Коцюбинский Михаил Михайлович (1864-1913) -- украинский прозаик.] (все изданные "Знанием", в скромно-приличных, форменных обложках) -- это настоящая середина, второй литературный сорт, имеющий право на читателя. Индивидуальные особенности очень не резко выражены у таких писателей. Описывают они, приблизительно, одну и ту же среду, у них похожий, спокойно недурной язык (если и есть прорухи, то во всяко случай в тонкостях, недоступных для обыкновенного читателя), -- а главное, что делает их мало-различимыми, -- это, что они пишут под одинаковым углом зрения, я знаком однообразной воли, переходящей иногда в однообразную тенденцию. Середина -- типична, но не индивидуальна. Гусев-Оренбургский, может быть, немного талантливее Шмелева; зато последний нигде не изменяет себе, а у г. Оренбургского в его очень недурных рассказах из жизни временного духовенства есть неожиданные выпады в "модерн"; это нейдет к мирному писателю, это безвкусно и производит такое впечатление, точно хорошие, ясные люди заболели мгновенным умопомешательством. Но есть рассказы и выдержанные.
Единая воля в произведениях г.г. Шмелева, Сургучева, Г.-Оренбургского, Гольдебаева [Гольдебаев Александр Кондратьевич (наст. фам. Семенов; 1863--1934) -- прозаик, журналист. Автор повести "Поддонки" (Образование. 1904. No 9--12), привлекшей внимание критики.] и других -- воля чаще добрая. И при наличности недурного языка и некоторых способностей нельзя не назвать эти книги хорошими средними книгами для чтения. Именно хороший второй сорт.
Однако подниматься еще выше, еще на одну ступеньку -- некуда. У нас, по совести, нет сейчас "литературы" хорошего первого сорта (литературы, а не отдельных двух-трех писателей и поэтов). Есть целая гирлянда авторов, резко отличающихся по типу от упомянутых, от "хорошего второго сорта"; но я бы назвал эти тоже очень типические произведения "дурным первым сортом".
Разны они -- небо и земля! но, в конце концов, может быть, равноценны. Выбор между хорошим вторым сортом и дурным первым делается по вкусу. Кому что больше нравится. Человека мечтательного, тонкого, пустоватого и слабовольного повлечет скорее в "модерн", к Петру Кожевникову [Кожевников Петр Алексеевич (1871--1933) -- прозаик, критик.], скажем; напротив, читатель более свежий, более молодой и грубовато действенный, -- если он еще не успел отравиться купоросом Л. Андреевских творений, -- с большим интересом станет читать Г. Оренбургского, в крайнем случае, даже Тана (хотя Тан скучнее и плоше). Между прочим: литература первого типа нужна более для "читателя"; я уверен, что Сургучев и Шмелев мало читают друг друга; литература типа второго очень интересует самих ее творцов, каждый следит за тем, что вышло из-под пера собрата, умеет оценить, умеет выбранить. "Модерн" живет самим собою.
Но посмотрим ближе на этот "модерн", на "дурной первый сорт". Я не случайно назвал Петра Кожевникова. Его последняя книга "рассказов" (изд. Шиповника) очень характерна для определений общих. Посмотрите, какие удивительные у него описания: "Была листва платанов нежно-зелена и в золоте, и каждый лист как маленькая с пальцами ладонь. А стволы стальные, как голое тело, и, как голое тело, коe-гдe шелушились".
Или: "...Вон вечерние осокоря над розовою речкою. Гаснут их отражения, но уходят жить в иных водах..." "...Весь день со стороны города летало что-то розовое: твои, весна, световые райские птицы..." Но не передашь в короткой цитате всю кружевную прелесть этих описаний. Если бы, однако, я сказал, что это цитаты не из Кожевникова, а из Б. Зайцева, мне бы легко поверили. Так же, как приведи я пять строчек из Сургучева и скажи, что это Шмелев -- никто не усомнится. Коротенькие цитаты, впрочем, еще ничего не доказывают. Строить на них что-либо -- дешевая задача, но можно сделать другой опыт. Передо мной два новейших романа "модерн": в журнале "Новая жизнь" роман г. Чуйкова "Дом на песке" и в альманахе "Шиповник" роман А. Толстого "Две жизни". И там и здесь -- деревенская барышня, которая потом выходит замуж. Без особого труда можно составить целую страницу или две так, что никто не заметит, где кончится г. Чулков и начнется Толстой. При этом я еще беру двух таких неравных писателей: Ал. Толстой природно талантлив, нутром талантлив, а г. Чулков -- лишь словопереимчив, памятлив и заметлив; коренная его, собственная, пустота обнаруживается скоро. Неравноценность этих двух писателей вне сомнения, -- а вот есть же между ними какая-то общность, тот и другой принадлежат объединяющему их "модерну". Ни одного из воспитанников "Знания" к Чулкову не приставишь.
Но связей между писателями "дурного первого сорта" много и помимо стиля. Очень характерно, что у них, в отличие от Гусевых-Оренбургских, нет никакой литературной воли, ни хорошей, ни плохой. Я отнюдь не употребляю слово "литературная воля" в смысле тенденции. Нет, "безвольным" писателем можно назвать того, кто более "описатель", нежели писатель, кто чувствует, -- пусть очень сильно и образно, -- личность, человека, героя -- так же, как всякую другую подробность окружающего мира: как закат, озеро, город, дерево и т. д. -- наравне. "Герои" у подобных писателей естественно лишены воли, они ничего не могут "делать", с ними только "делается".
Начало этому литературному безволию, безличности положил, конечно, Чехов. Он первый взглянул на челока издали, со стороны, с той нежной и равнодушно-неподвижной грустью, с какой, вероятно, тени умерших следят нашей муравьиной жизнью. Что милее, что важнее -- Дом с мезонином или живущая в нем Мисюсь? Равны, одинаковы для моего потустороннего холода, для моей "вечной" любви. В дом с мезонином, внутрь, мне так же легко и так же ненужно входить, как в душу Мисюсь. Я вижу описываю то, что вижу, -- не довольно ли?
В Чехове эта его описательная черта была не единственной, вряд ли даже преобладающей; но писатели, о которых сейчас говорю, несомненно поставили такую бесчеловечность, безличность, а следовательно и безволие -- во главу угла. Они все, как Петр Кожевников, описатели более, чем писатели. Хорошо ли это, дурно ли -- другой вопрос, но оно так. Напрасно и Л. Андреев думает, что у него есть "человек" и что этот человек с чем-то борется. Каждый "герой" его -- опять то же дерево, про которое автор неестественно выдумывает, что оно борется с дровосеками.