У M. M. Винавера -- громадный интерес к индивидуальности, к личности как таковой. Стремление "проникнуть во всю душевную ткань человека" дает ему, порою, способность и "заражаться" личностью того, о ком он пишет. Но рядом с любовью и вниманьем к человеку, в нем живет и неусыпная, столь же сильная, любовь и ко времени, которое он описывает. Его подход к личности всегда один: со стороны общественной. Освещается, прежде всего, эта сторона. Да разве не отсюда выросла, органически, и вся книга? Разве не говорит автор, в самых первых строках первого предисловия, что это -- рассказ о людях, "с которыми судьба сталкивала его на общественном поприще", и рассказ о том, "как всякий из них, в меру своих сил и соответственно своей индивидуальности, боролся за право и свободу"?

Таков подход (иногда автор как бы намеренно вводит себя в это русло, в единообразие метода). Но почти каждый очерк, -- внутри, -- расширяется: сквозь и через "общественную деятельность" мы начинаем видеть "душевную ткань" человека, как ядро. Или же автор ищет какую-то одну, главную, всеопределяющую черту личности -- и находит ее.

Повторяю, книга, подобно всем органическим книгам, -- не ровна: очерки разномерны и разноценны. Но в каждом, -- так или иначе, -- отразилась и личность, и общественность. Их "полярность" и вопрос о каком-то необходимом синтезе между ними, -- уже понимал Спасович; но этот бездонно-глубокий и важный вопрос был ему не по силам, а, главное, -- был не по времени... К Спасовичу я, впрочем, вернусь, пока же -- несколько слов о Пассовере.

3

Этот "сфинкс", по выражению Андреевского, нарисован в книге М. Винавера резкими и тонкими чертами.

Мне пришлось видеть его лишь мельком. Но он сразу производил впечатление именно резкости и тонкости. И еще была в нем, пожалуй, какая-то внутренняя, скрытая тяжесть, куда-то его неодолимо уводящая. Кажется, Урусов сказал о нем однажды: "Пассовер? Да он всегда уходит...".

Очерк о Пассовере отягчен, по-моему, излишними профессиональными подробностями, характерными для него как адвоката, но к самой фигуре прибавляющими не много. Этот "всегда уходящий" человек, в невидимом кругу заключенный, англоман, еврей -- и русский, служивший родине воистину "всем разумением своим", -- не оставил после себя ни одной строки, ничего, кроме памяти о нем тех, кто его знал. М. Вина-вер воскрешает живой образ, действительно "возвращает его из тьмы" -- для новых людей (по удачному выражению одного молодого критика). И дает почувствовать, -- это главное! -- что среди общественных деятелей того времени образ Пассовера -- не случаен, что он там нужен, что он что-то дополняет, поясняет, подчеркивает.

Так же, как и его, во многих отношениях, противоположность -- Спасович. Грузный, живой, общительный, остроумный и авторитетный -- он показан М. Винавером во всем его блеске. Спасовича мне доводилось встречать лишь среди литературы. У него, на Кабинетской, в созданном им "шекспировском кружке", собирались все видные писатели того времени, почти и все адвокаты. Там читал свой доклад Урусов о Ницше -- восходящей звезде, -- и его "смеющихся львах". Ранее -- Боборыкин об Оскаре Уайльде... Спасович был очень тонкий литературный критик. Говорил на этих вечерах постоянно, и речь его, с заметным польским акцентом и с неожиданными оборотами, придававшими ей силу, неизменно была увлекательна. "Когда соловей своей соловьице строит куры..." -- говорил он, и нам казалось, что именно так, а не иначе, нужно в этот момент сказать, чтобы быть убедительным.

M. M. Винавер подметил очень важную его черту: свойство охватить предмет сразу, в полноте и цельности, и сразу давать его окончательный отпечаток. Вообще -- Спасович нарисован превосходно, и очерк этот один из самых удачных во всех отношениях. Спасович был разносторонен, резко индивидуален и глубок, -- но глубиной своего времени. А, собственно, время его трудно определяемо: он попал на один из внутренних переломов. В юности -- еще влияние западной романтической школы, гегелианство, -- и очень быстрое освобождение от этого влияния, когда-то чрезвычайно сильного в России, но ко второй половине прошлого века уже ослабевшего. Следы его, однако, оставались -- остались они и в Спасовиче. Он носил в себе, в своей метафизике, то, что называлось "болезнью века". Перед ним, как перед многими современниками его, с новой ясностью вставали вопросы, старые решения которых уже не удовлетворяли, а для новых -- не исполнились времена. Да и слишком действенный человек был Спасович, чтобы задерживаться на теориях. Он жил -- и воплощал то, что могло быть воплощено в данный момент.

Я потому так долго останавливаюсь на Спасовиче, что в книге М. Винавера он взят с исключительной разносторонностью. Душевная личность изображена, в ее психике и метафизике, с почти совершенной полнотою; и при этом не в оторванности от своих времен, а в связи с ними.