Кстати, тут сказалась в авторе очень ценная черта -- способность быть объективным.
Я говорю, конечно, о той мере объективности и самоотвлечения, которая необходима для подобных очерков. Не важно ли, воскрешая образ человека, уметь "заражаться" им, входить в него, уметь взглянуть из него? А как сделать это без какой-то меры объективности? Это не мешает автору "Недавнего" всегда присутствовать в книге. И, конечно, из тех "спутников", о которых он нам рассказывает, он любит одного больше, другого меньше; но нигде стремление к объективности не покидает его, и чем вернее ее мера, тем удачнее очерк.
Например -- Андреевский. Автор не то, что меньше "любит" его, но Андреевский не так ему близок, чужд кое в чем, самом для него заветном. Это естественно: Андреевский, со своим уклоном в литературу и в чистый эстетизм, был несколько чужд и своему времени; главный пафос его -- не был пафосом тогдашней передовой русской интеллигенции. М. Винавер так и подходит к нему. Но именно способность найти меру объективности позволяет ему нарисовать этот образ особенно любовно, подчеркнуть все его обаяние. И мера не перейдена: в конце -- автор оставляет за собой право сказать несколько слов о слабостях человека, о его маниакальном отношении к смерти, иногда "смахивающем на садизм"... Это -- уж точка зрения автора и доказательство, что он, при объективности, все-таки нигде не "отсутствует".
4
Мне жаль, что я не могу остановиться на всех очерках, достойных отдельного внимания, а также рассмотреть некоторые из них с чисто художественной стороны. Впрочем, с этой стороны подходить к "Недавнему", -- книге не только литературной, но литературно-исторической, -- было бы ошибочно. Меня интересует, главным образом, как ответила она своему Двойному заданию: показать нам живые лица и передать дух времени.
Любовь к индивидуальности, к лицу, помогла автору решить первую часть задачи: воскрешенные им, "возвращенные из тьмы" люди -- живут. Что касается второй части, -- второй любви автора, ко "времени", -- на ней я хочу остановиться: мне кажется, что значение книги тут шире, чем, быть может, думает сам автор.
Он говорит: вот люди "последнего полустолетия"; вглядевшись в их лица, можно понять дух времени, которым они связаны.
Я этого не отрицаю. Я лишь прибавляю, что есть между ними еще иная связь и что в книге, кроме духа времени (или времен), отразился также дух эпохи.
Эпоха -- нечто, не ограниченное никакими определенными годами. Можно сказать, что эпоха включает в себя много "времен". Их не мало и в книге Винавера; разве одно и то же "время", с одним и тем же "духом", годы семидесятые... да что семидесятые! даже девяностые, -- и годы первой революции, первой Думы? Сами очерки, в зависимости от того, когда, о ком они писались, -- разнятся между собою, до манеры письма. "Рассказы" о Муромцеве, Колюбакине, Кокошкине овеяны особой, прозрачной и молодой нежностью. Совсем другая атмосфера, чем, например, в "Судье тишайшем" (Проскуряков, 1904), хотя и тут рисунок очень нежен.
Переливы, смены времен, иногда почти неуловимы. Внешние события, -- крупные или мелкие, -- могут менять времена. Но эпоха -- завершается только внутренно.