Этот уродливый, -- очень страшный! -- "перерост" личности можно наблюдать только в России. У нас есть и большой писатель, последняя книга которого -- потрясающий по яркости пример; показатель полного перерождения души, как следствие безмерно, без границ развившегося чувства личности, самости, единственности. Это не менее безобразно и страшно, чем переразвитие чувства общественного, умаление личности, знаменитая герценовская "икра". Не менее, -- а, пожалуй, и более.
Я говорю о писателе В. Розанове и о книге его "Уединенное" ["Уединенное" (СПб., 1912) -- книга эссе В. В. Розанова, вышедшая с авторской пометой: "Почти на праве рукописи". Книга подверглась цензурному запрету, снятому в 1916 г., когда вышло ее 2-е издание.].
С первых же строк этой напечатанной книги вас охватывает страх. И не приятный страх, а смешанный с отвращением. Еще не разобрался, еще не понял, что же, собственно, тут ужасного? а первый, глубоко внутренний голос уже твердит: "Нельзя! нельзя! не должно этой книге быть!" Против ее существования, против того, что она была сдана в типографию, набрана, вышла черным по белому, и цена обозначена -- 1 р. 50 к., -- против всего этого кричит мое естественное человечество и даже оскорбленная "личность".
Розанов -- писатель громадного, почти гениального дарования. С этим все согласны. Но все также видят, видели, в писаниях его, в облике его, странно-отвратительные черты. Пытались называть его аморалистом; но вряд ли это верно, не точно и узко во всяком случае. Да и какой аморали не прощается большому таланту? Между тем в Розанове было что-то непростимое, неприемлемое равно для всех моралистов, и не моралистов. Непростимое, -- а как будто и не вина. Загадка какая-то.
Ключ к загадке дает "Уединенное". Это -- заметки, краткие попутные мысли, записанные на клочках, старых конвертах, полях непрочитанной книги, даже на подошве купальной туфли. Это -- то, что мы, каждый из нас, если думает -- не записывает, а если и запишет, по привычке к перу, то или разорвет, или, сам страшась перечесть, -- запрячет подальше, навсегда. Розанов это отдал в набор, и стоить оно -- 1 р. 50 к.!
Как, почему он это сделал? Как он мог? Да очень просто. Вот его тайна:
"Воображают, что я "подделываюсь" к начальству. Между тем как странная черта моей психологии заключается в таком сильном ощущении пустоты около себя, -- пустоты, безмолвия и небытия вокруг и везде, -- что я едва знаю, едва верю, едва допускаю, что мне "современничают" другие люди. Это кажется невозможным и нелепым..." ("Уединенное", стр. 215. Курс, подлинника).
Другие цитаты, сколько бы мы их ни приводили, не скажут больше. Но вот страница 292: "Общественность, кричат везде, -- "возникновение в литературе общественного о цемента", "пробуждение общественного интереса". Может быть, я ничего не понимаю: но когда я встречаю человека с "общественным интересом", то не то чтобы скучаю, не то чтобы враждую с ним: но просто умираю около него. "Весь смокнул" и растворился: ни ума, ни воли, ни слова, ни души. Умер..." Стр. 236: "Что ты все думаешь о себе. Ты бы подумал о людях. -- Не хочется". (Это вся страница целиком.) Стр. 272: "Почему я так сержусь на радикалов? Сам не знаю. Люблю ли я консерваторов? Нет. Что со мною? Не знаю. В каком-то недоумении". Стр. 185: "Идея "закона", как и "долга", никогда даже на ум мне не приходила. Только читал в словарях на букву Д. Но не знал, что это, и никогда не интересовался... Удивительно, как я уделывался с ложью. Она никогда не мучила меня... Глубочайшая моя субъективность (пафос субъективности) сделала то, что я точно всю жизнь прожил за занавескою, не снимаемою, не раздираемою... Там, с собою, был правдив... А что говорил "по сю сторону занавески", -- до правды этого никому дела нет"...
Но довольно; к тому же все выраженное последними цитатами -- лишь "следствие" первой, первого положения: есм я один. Больше никого нет. Когда человек один, совершенно и навсегда один, то не естественно ли упраздняется для него и мораль, и все что хотите? Может ли и быт иначе? "Я еще не такой подлец, чтобы думать о морали..." И в другом месте: "Я даже не знаю, пишется ли "нравственность" через ѣ или через е". Так, но где же вина Розанова? И неужели в простом "аморализме" все дело?
Нет, если кто в чем виноват, то не Розанов, а виноваты все, подходящие к Розанову с общечеловеческими требованиями. Никаких к нему требований предъявлять нельзя Общество требует исполнение известных условий от своего члена. А Розанов -- не член человеческого общества и оно должно быть по отношению к нему только экскоммуникативно. Естественное положение -- не быть в круге "не себе подобных". Болезненно-уродливое переразвитие "самости", -- личности, -- лишает человека его человеческих свойств и, в конце концов, как это ни странно, -- лишает его той же "личности". В безмерности соприкасаются концы: и переродившаяся личность Розанова уже тонет, исчезает в стихийности.