О чем бы писатель ни писал, кто бы он сам ни был, но если работа его -- действительно литература, -- она дело интеллигентское, ибо она создается по принципу известного раскола, т. е. по принципу "утверждения личности, -- индивидуализма. Литература иного принципа не имеет. Между "народным творчеством" и "литературой" совершенно такая же пропасть, как признанная, пресловутая "пропасть между народом и интеллигенцией". Не знаю только, почему существование "пропасти" приводит многих в отчаяние. На практике и в частностях разделения порою могут быть печальны. Но естественно же, что разделены два противоположных принципа, два, до времени, взаимоисключающих понятия, -- коллективизм и индивидуализм. А кроме того, -- и это очень важно, -- под обеими пропастями (в сущности, одной и той же) есть подземные, невидные, ходы, есть постоянное, таинственное сообщение. Каким-то неизвестным, неисследимым образом "литература" наша зависит от "народного творчества" (так же, как "интеллигенция" зависит от "народа") -- и обратно. Непосредственных влияний не заметно, их нет; а подземные сказываются, хоть не скоро, да верно.
Литература наша пока не падает; нет в ней Пушкиных, Достоевских, -- зато есть кое-какие приобретения, есть развитие. Но не иссякает ли "народное творчество"? Иссякает, -- вот как о "благодатных дарах церкви" сказано, что каком-то там веке они вдруг начали иссякать?
"Коллективное" -- народное -- творчество прежде всего органично: оно растет из жизни прямо, как стебель из земли. В жизни народа должно что-то совершаться; пережить что-то надо, чтобы явился новый росток. Созданию всякой легенды предшествовало реальное переживание. Как тут ошибались некоторые наши религиозно-философские писатели, которые еще недавно с жаром толковали о необходимости новых "легенд", ожидая на этой основе создания... новой религии! Путь как раз обратный: на факте, религиозном чисто, или другом, на реальности только -- основано всякое народное творчество.
Быть может, слишком кратки сроки, слишком близоруки глаза современников, быть может, нельзя утверждать со смелостью, что народное творчество "иссякает". Как бы то ни было, проявлений творческих в народе сейчас нет, и это страшно; страшно думать, что ни последние события революционные, ни даже последняя война не переживались в народе глубоко. Иначе остался бы хоть какой-нибудь след...
Народная поэзия сегодняшнего дня -- частушка; она единая царица всех углов России, и она создается легко, мгновенно. Нынче распустившаяся -- завтра облетает, забывается, на ее место уже готова другая. Частушка уродлива, -- в ней смешение двух принципов: индивидуалистического, интеллигентского (это видно по содержанию, не только внешнему, но и внутреннему, по складу, но "психологии") и принципа обратного: ведь частушка создается органически, сама собой, всеми, -- никогда одним.
Собирать частушки, как собираются русские песни -- бесполезно. Сборник "Частушек Псковской губернии", изданный год тому назад, уже нынче не представляет никакого интереса: иные поются "песни", новые, а те забыты. То же наблюдаю я и в Новгородской губернии, в этом "сердце" России.
В прошлом году это было. Теперь другие, "модные" поем.
"Модные" оказываются не теми же, но потрясающе похожими на прошлогодние, внутренне похожими: плохие, глупые стихи, -- "стишок" Смердякова, -- с однообразной бессодержательностью: напился, подрался, поколотили, У милки дом с карнизом, кофточка в полосочку, гребеночка в причесочку, опять напился, опять колотили, только раньше "меня били не гораз, в леву щеку восемь раз", а нынче "били колотили в три стяга четыре гири". В следующем году, очевидно, камнями будут "по-модному" бить, иначе как-нибудь. Вот и вся разница. Ни малейшего следа человеческой мысли, и никакого отзвука чего бы то ни было, происходившего вне вот этой дороги, вот этой казенки, вот этой драки. Времени точно не существует. В частушках своя "вечность", да и широки они -- как сама Русь: поется про эту казенку, но все казенки, все драки, все дороги -- как одна, потому и частушка как бы одна по всей России.
Три поэта, случайно съехавшись вместе, выдумали домашнюю игру: написать несколько частушек, перемешать с подлинными, кто узнает? При современном навыке "стилизовать" -- чего, казалось бы, легче?
И, однако, никому из "стилизаторов" не удалось скрыться. Не по силам им было проникнуть в тайну какого-то особенного частушечного бессмыслия. Правда, подражание всегда несовершенно, стилизация всегда стилизация; но частушки -- прежде всего "плохие стихи"... а вот, тайна их скверности неуловима.