Я не хочу касаться сейчас ни сущности символизма как понятия, ни того явления, которое известно под именем "школы символизма". Я говорю только о борьбе и определенном повороте, который, на пороге века, совершило течение нашей литературной реки.
Река победила, потекла дальше по своему руслу. Но, в процессе борьбы с препятствием, поднимаясь, она отделила от себя множество ручьев, как бы рукавов, которые уже в русло, однако, не возвратились, а образовали свои спокойные озера, или тихие заводи, затоны, порою хрустально-чистые и глубокие.
Традиционная "жизненная" литература XIX века почти вся разбилась по заводям.
III
Было бы ошибкой рассматривать литературную борьбу этого момента как борьбу поколений. Не следует также сводить ее к периодическим сменам "реализма" и "романтизма". Аналогии, при желании, всегда находятся; но действительных повторений в истории нет; их исключает закон движения. Река, на пути своем, встречает немало порогов; но все они разные, хотя и все одинаково бывают преодолены, причем какие-то струи неизменно выплескиваются, чтобы образовать, в стороне, свои, неподвижные, водоемы. Кстати сказать: теперь уже видно, что и "декадентство" чистейшей марки не избегло, в свой срок, той же участи. И оно, и многообразные его отпрыски "подекадентства", с характерными концепциями "искусства" и с оттолкновением не от "жизненной" литературы XIX века, а огулом от всякой жизни в литературе (и даже та часть старого "символизма", в которую вмешаны были элементы, не способные к движению), -- все это уже покоится в заводях. И когда теперь мы слышим голоса со знакомыми нотками "искусствопоклонничества", или чего-нибудь вроде, -- будем осторожны: это голоса из затонов, голоса тех, кто уже не находится в главном течении литературной реки: она выплеснула их и ушла дальше. Так же, как раньше, -- в свое время, -- выплеснула и "жизненников" старого типа.
Но вернемся к ним и к столкновению конца XIX века.
Уже потому не было оно борьбой "поколений", что вовсе не все тогдашние "новаторы" принадлежали, по возрасту, к новому поколению; а в лагере противном было много молодежи, из которой иные, в то время "подававшие надежды", осуществили их, впоследствии, самым блестящим образом.
Один из них -- Бунин; и даже первый из них, ибо можно ли оправдать "надежды" более блестяще? Лагерю, в котором находился с юности, он так и не изменил.
В творчестве писателя-художника, если он обладает большим талантом, часто можно заметить черты внутреннего трагизма. Но трагедия у каждого непременно своя, соответственная ему и сущности его творчества. Попробуйте вглядеться в трагедию Бунина. Где она, в чем -- для него?
Она -- тут же, в том же круге его восприятий мира благоуханного, звучащего, красочного. В самой полноте чувственного его восприятия мировых форм. Не распадаются ли формы? Не вянет ли всякая красота? Не исчезает ли благоуханье? Для Бунина ощущение "жизни" есть в то же время и ощущение смерти. И в каждый данный миг он страстно "жизнь" (вернее, свой мир-космос) принимает, и его же ненавистнически отталкивает.