Младшая, Оля, не такая подвижная, устроила на своем балконе редакторские приемы: туда должны были приносить рукописи (или присылать) сотрудники со стороны.
Столбы Кисловодска закрасили объявлениями о "Грядущем".
В списке сотрудников мы, трое петербургских писателей, не значились. Но как сотрудники "случайные" -- мы там, конечно, писали, да и молодой "технике" нашим опытом посильно помогали.
Оля была завалена "материалом", и стихотворным, и прозаическим.
По вечерам "редакция", в полном или неполном составе, прибегала к нам (мы жили напротив). Приносились и "материалы" на проверку положенных резолюций.
Было бы глупо, начни я со строгостью судить этот "материал". Все -- относительно.
И, вот, я терпеливо читаю рассказы и стихотворения -- с Олиными пометками, которые, в общем, нахожу правильными. Есть стихи (много) совсем невозможные; что ж делать! Другие есть, зато, свежие, хотя ребяческие; вроде Олиных, немножко хуже -- ничего. Все-таки их напечатаем.
И вдруг, в этой куче, среди всех "ничего" -- я вижу строки, словно другими чернилами написанные. Трудно это объяснить (а стихотворение не помню), но впечатление получалось определенное: между милыми пробами сил, этими провинциальными "надеждами" и короткими строчками готового поэта -- нет ничего общего. Отнюдь даже не в яркости неизвестного "таланта" было дело. Нет, лежало передо мною, присланное в Олину редакцию, законченное, умело сделанное, оригинальное стихотворение.
Конечно, спрашиваю Олю на другой день:
-- Чье это стихотворение, вы не знаете? Псевдоним такой странный... Кто может под ним скрываться?