-- Позвольте, мы о современных писателях говорили, о современной нашей литературе, которую вы, нет спора, прекрасно знаете. Но теперь мы переходим уже на историю. Тут вы не можете быть компетентным...
Но как раз тут нас и ждало самое невероятное.
Объяснить не берусь, но утверждаю, находясь в твердой памяти, -- факт: Део знал, с тою же полнотой и отчетливостью, как современную, -- всю русскую литературу вообще. И, мало того, что он свободно разбирался в старых писателях, не забывая даже мелких: он знал их окружение, знал эпоху, и совсем естественно выходил, при этом, из узких рамок только литературы. И так же естественно к ней возвращался. Даже к своей любимой мысли "Тютчев--Фет" возвращался, определяя Аполлона Григорьева, как "пре-фетовца", -- что видно не только по стихам, довольно слабым, даже для своего времени, но и по критике, и по всему его облику.
-- Я, ведь, не потому беру Тютчева и Фета, что считаю их столпами русской поэзии, а для более ясного определения духа, как он в ней раздвоен. Вот Баратынский, я его люблю, пожалуй, как Тютчева, но говорю -- "пре-тютчевец", потому что Тютчев самый характерный для определения. Конечно, конечно, это один из детальных вопросов, и если мы возьмем... ну, историю эпохи во всей сложности...
Но тут его перебил седеющий критик, знаток не литературных одних, но общих течений русской мысли девятнадцатого века.
Перебил он резко; его изумление дошло, очевидно, до раздражительной досады, как всегда перед непонятным. Кинулся на Део уже с откровенно "экзаменационными" целями и даже с откровенным желанием "подсидеть" шушинского реалиста.
И "подсидел" бы, вероятно, т. е. нашел бы какие-нибудь "зияющие пробелы" (ведь не чудо же, все-таки, этот мальчик из "Орлиного гнезда"?). Но был критик слишком раздражен, сыпал зря вопросами, и хотя самыми "подковыристыми" -- Део выдержал испытание прямо с блеском.
Приходилось сознаться: не нам его учить. Кое-чем еще у него можно позаимствоваться. Он был знаком не только с произведениями всех русских писателей всех эпох, он знал и всю мемуарную литературу, успел проштудировать издания даже самых последних, военных годов -- Письма Белинского, Архив Воейковых и другие. Как он мог успеть?
Вот, однако: "проштудировать" слово неверное. Именно "studio" не было в Део. Он живо прочел эти книги, как живо читает современников, о современниках. Но сказывалась ли его юность, для которой близкое и далекое прошлое -- разны, умершие и не умершие милые -- равно живы?
Да, юность... А, может быть, и стоял этот мальчик под особым знаком, стирающим времена.