Хорошенький мальчик Р. с подведенными глазами и обкусанными ногтями, тоненький и лживый, -- футурист. Тайный, ибо знает, что на воскресеньях футуризму нет места. Он талантлив; выбирает из кучи своих стихов наименее футуристические и читает, сдерживая кривлянья. Он льстив, дерзок и невежлив по существу, но и тут старается сдерживаться; самолюбованье так и прет из него, однако. В нем бабье сплетничество и перенос; чувствуется, что он уже попал в дурную компанию -- и беззащитен против нее. Он против всего беззащитен, непомерно слаб. И -- это не индивидуально. Разрыхленная середина, душевная кашица, -- вот что я начинаю прозревать у многих. Душа накануне упразднения -- у худших. А на лучших -- печать обреченности...
Мои усилия заставят их оглянуться вокруг, найти хоть плохонькое отношение к внешнему миру, хоть не общее, хоть индивидуальное, -- не приводили ни к чему. Напротив, самодельная литературщина расплывалась, как масляное пятно. Устраивались уже стихотворные конкурсы, т. е. читались стихи (присутствующих) без имен, и, конечно, все -- всеми (кроме автора) жестоко осуждались.
Было два--три безумца -- не притворных, как футуристы, а настоящих, тихих и страшных. Один в особенности страшный: далеко не юный, молчаливый, не без дарования и глубины. Его безумие заключалось в апофеозе безвольности, до полной потери лица, до последней безответственности, до растроения, расчетверения и т. д. личности. Может быть, он был кокаинист или пьяница -- не знаю; у меня он был всегда вежлив, тих, добр; его было жалко; и все же, в конце концов, мне пришлось указать ему на дверь.
Воскресенья выродились в какой-то шумный проходной двор. Сегодня приходило тридцать человек; через неделю -- сорок, и опять "разников", т. е. не возвращающихся. Коренное ядро, первые, "мальчики и девочки", стало разлагаться. Они сами это заметили и попросили меня принимать их отдельно: в воскресенье же -- но вечером, "без стихов". Хорошо, попробуем. В первый же вечер -- разноголосица. Кто-то предложил выбрать из дневных двух-трех и присоединить к вечерним. По-моему тоже -- эти двое-трое имелись и очень полезны были бы для узкого вечернего кружка: например К. и Н. Оба, конечно, и слабые, и на упадке, но в них чуялась хорошая... материя. Однако большинство запротестовало: К. и Н. были гораздо старше, да еще оба "поэты".
Ну и остались "вечерники" одни, себе на горе, потому что сами уж изменились, вернее -- определились более ясно в своей беспомощности. Мне по-прежнему не хотелось вмешиваться в их "внутренние дела" ничем, кроме совета, но советов они уже не слышали и скоро между собой перессорились. Неудивительно: пять-шесть подростков -- никого не желающие к себе пускать и считающие себя солью земли. Да еще некоторые заразились литературой и сами записали стихи...
Словом, грустная ерунда. Гимназист С-в, мрачный, особенно проклинавший дневных стихотворцев, впал даже в какое-то пророческое всезабвение, возомнил себя гением и неожиданно развел детскую литературную мистику. Хорошенькая Варя и некрасивая Лиля принялись его высмеивать... Ни малейшего Дела из воскресных вечеров не выходило.
К счастью -- близилась весна, даже не весна -- лето: собрания сами собою поредели и, редея, освобождаясь от пришлых и случайных элементов, становились спокойнее и проще. Без суеты каждый был виднее, виднее и схожесть между ними. Собственно общества "П. и П." больше не было; приходили те, которым почему-нибудь хотелось приходить, новых приводили редко. Продолжал бывать черноглазый футуристик Р., и грустный, нежный К. со своей застенчивой любовью к Пушкину, и умный, "совсем большой", путеец Н., и хитренький, соломенно-белокурый беллетрист Д., игравший девочку, и богатенький, разодетый, прилизанный, до трогательности невежественный эстет В. Мои "зеленые" бросили претензии и не держались особняком. Но лада все-таки ни у кого ни с кем не было, как не было и ссор. Они были схожи во многом, но ничего общего, никакого соединения, между собою не имели.
Мне долго хотелось утешить себя, что все это -- и примитив душевный, и невежество, и обреченность у иных, и слабнячество, -- все это опять мои фантазии, и только кажется: можно ли делать выводы из мимолетных встреч? Пришли в дом раз в неделю, посидели за столом, почитали стихи... Но мимолетность была не такая уж мимолетная. Мой бескорыстный и подлинный интерес к ним, и к каждому в отдельности, они чувствовали; это давало мне возможность входить более или менее в их жизнь, узнавать их и вне моей комнаты. Не говоря о "зеленых" друзьях, совсем близких, зналось много и об остальных, -- из разговоров наедине, из встреч в других стенах. Молодые, чуть ли не более старых, любят говорить о себе. Причем весьма важно не что они о себе говорят, а как говорят, когда и почему лгут (ибо лжет почти всякий).
И вот, если раньше мне казалось, что свежие порывы, сила, действенность, возможность новых общих идей принадлежат нашему юному поколению -- после небольшого опыта мысли мои стали неумеренно мрачны: да свойственны ли какие-нибудь общие идеи -- молодежи?
Это была другая крайность. А правда -- посередине. И в том еще правда, что наша русская молодежь предвоенных и военных годов -- особая молодежь, самая несчастная, действительно обреченная. Не стоит доискиваться причин, да и разве мы знаем, что причина, а что -- следствие? Оттого ли пришла гибель чуть не целому поколению, что у них были какие-то старые "идеалы" (как уверял спасшийся бывший "мальчик"), или, напротив, оттого, что "идеалы" у них предсмертно оскудели? А может быть, и само духовное оскудение было просто грозным знаком грядущего несчастья, -- ведь оскудевает же вода в колодцах перед землетрясением?