Человек во влюбленном состоянии вообще делается виднее. Его черты, -- вовсе не только индивидуальные, но и национальные, социальные, современные, -- как-то подчеркиваются. И последние особенно, если индивидуальность не сильна, если человек "типичен".
Две молодые женщины, одинакового социального положения; два "предмета" у них, два солдата: русский и французский.
Любовь, и 30 лет тому назад, и 300, и 3 тысячи, и сегодня, -- все любовь. Хочешь не хочешь -- надо признать в ней что-то "вечное". Вот на фоне-то "вечного" особенно хорошо и наблюдается смена времен, глубокая разность культур, стран и народов.
* * *
Марина влюбилась в своего солдата летом, на даче (я приезжал туда гостить к друзьям), не помню, кажется -- под Красным.
Марина не лишена юмора. Она фамильярна, но про то не знает. Фамильярна по простоте, а внутреннее отношение к "господам" у нее такое (или вроде), -- что у них, мол, свои какие-то дела, непонятные и ей неинтересные, а им неинтересны дела Марины. Из снисходительности она говорит им о себе иногда, но любит говорить в третьем лице, и как-нибудь "по-ихнему". Сшила клетчатое платье, довольно нелепое на ее широкой фигуре. "Что это, Марина, -- сказала ей барыня, -- какой ты пастушкой Ватто!". С тех пор Марина, как наденет платье, идет показаться: "Вот Марина, пастушка Ватто!". Так же и насчет Николая призналась: "Уж и влюблена Марина в солдата, -- страсть!".
Призналась, потому что нельзя было иначе: солдат ведь являлся, хоть и не часто, а главное -- иногда присылал письмо. Марина же и прочесть не могла, не то, что ответ писать: неграмотна. Значит, барыне надо поручать.
А как-то пришлось и мне: Марина со мной не стеснялась. Солдатское письмо было неважное, едва разобрать, однако со стишком. Не помню чепухи, но Марине понравилось: "Пишите уж и от Марины со стишком". "Да еще-то про что?". "Да вопче ответ пишите". Сказать толком ничего не сказала. Но когда услышала мой ответ
Я пишу письмо вторичное
Дорогому Николаю