* * *
Меняемся не только мы, наше внутреннее отношение к жизни, -- наш дух: он, по мере своего роста, изменяет и внешние формы жизни, изменяет реальность. Но в ней перемены происходят так медленно, так неуследимо, с таким кажущимся запозданием, что мы то и дело падаем в ошибки: вдруг, упреждая и насилуя время (течение истории по времени), мы начинаем разрушать еще не вполне изжитую в реальности форму. Гораздо хуже другая ошибка: насилие над временем в обратную сторону (Вейнингер называл это, то есть утверждение действительно отошедших в прошлое форм, как живых и настоящих, -- безнравственностью). Такая ошибка предполагает лепоту и к внутреннему процессу, слепоту, которой как раз страдает Ильин.
Что касается Толстого -- он просто не считался вовсе с процессом истории, а только с процессом своей логики. Взяв "убийство" в понятии его последней сущности (нельзя), ее и утвердил на все времена, логически спустив нить до отрицания борьбы (даже -- с мухами! {В его дневнике: "Я победил мух!". Т. е. победил свое желание бороться с мухами, отгонять их, когда они ему мешали работать.}.
* * *
Убийство входит во многие формы жизненной борьбы -- как возможность.
Как непременность -- оно уже выпадает из понятия "борьбы", становится самоцелью и может быть названо максимумом убийства.
Очень характерно, что Ильин не делает различия между убийством-возможностью (в борьбе) и убийством-непременностью (обнаженный максимум). Внутренно разного отношения к ним он не имеет.
Мы увидим это, если остановимся здесь на некоторых конкретных формах борьбы и жизни, -- и, прежде всего, на вопросе, близко нашей темы касающемся и остро волнующем современное сознание, -- на вопросе о войне.
Ильин и Толстой, оба рассматривают войну с "христианской", -- как они говорят, -- точки зрения. И оба приходят к совершенно противоположным выводам.
* * *