"Как бы мне яснее обозначить и определить тот узкий, но единственно-надежный мост, которым должно идти человечество между двумя безднами, -- мост к истинному и могучему добру между бездною мертвого и мертвящего "непротивления злу", с одной стороны, и бездною злого и также мертвящего насилия -- с другой? Где проходит черта, которая отделяет принуждение, как подвиг самопожертвования за других, от насилия, как неправды и злодейства? Есть же эта черта...".
Вопрос -- вплотную подходящий к темам ильинской книги. Где же, в чем же эта черта?
Она будет нам показана, и с большой резкостью.
* * *
"Прежде, чем давать ей логические определения", говорит Соловьев, "обратимся к совести". К обыкновенной совести человека, -- "независимо от религиозных {Везде курсив подлинника.} убеждений", -- и спросим: чувствует ли он действительно "нравственное негодование" к подвижнику, "когда он благословляет и одобряет воинов, идущих освобождать отеческую землю от рабства?". Сможет ли "совесть" назвать и благословляющего и этих воинов, -- "злодеями"?
Нет; "совесть" этого не сможет. А между тем, -- говорит далее Соловьев, -- убийство и человек, совершающий его "как уполномоченный от общества", -- вызывают в нас уже не нравственное негодование, а прямо нравственное отвращение, смешанную с ужасом гадливость".
Соловьев иллюстрирует яркими примерами "эту странную, но несомненную противоположность в нашем отношении к двум убийцам". Откуда она?
А вот откуда: "Воин и палач, производя одинаковые факты, совершают различные, до противоположности, дела".
Следует объяснение, удивительное по своей точности. Если б мы так непростительно, так непонятно не забыли Соловьева, мне не нужно было бы приводить всех этих цитат, и давно были бы разрешены очень многие из наших сомнений; Ильин же постыдился бы, конечно, выступать перед нами со своими новыми "христианскими правилами"...
Но простые, точные, нужные определения Соловьева забыты; я о них напоминаю: