"Отнятие человеческой жизни (убийство) вообще не входит непременно в намерение воина, не есть его настоящее дело, и, конечно, мы уважаем военную доблесть не за совершаемые на войне убийства..." "Их может и вовсе не оказаться, а доблесть и уважение к ней останутся те же..." "Цель войны -- безопасность. Если этой цели можно достигнуть без грубого насилия, -- тем лучше. Неприятеля, положившего оружие, не убивают. Напротив, самое назначение палача именно в том, чтобы отнимать жизнь, -- казнить, -- иначе дело его не исполнено. Палач убивает обезоруженного {С этой точки зрения, "кремлевцы", если бы даже дело убийства Николая II с семьей было их единственным делом подобного рода, должны быть названы именно "палатами", просто в смысле точного их определения.}. Здесь прямая цель -- убийство".

И единственная, прибавим. В казнь -- убийство не входит в виде менее или более вероятной возможности, как оно входит в войну и в другие сложные формы борьбы. Благословение на войну не есть благословение на убийство. Но благословение на казнь, понуждение к ней, -- есть именно понуждение к убийству, голому убийству-максимум, -- в его самоцельности.

Соловьев продолжает параллель, углубляя понятия: "Воин не отрицает никаких человеческих прав неприятеля. Война предполагает деятельную силу с обеих сторон, они равноправны (борьба) и человеческое достоинство не оскорблено ни в ком. В казни, напротив, палачу предоставляется никому не принадлежащее право распоряжаться чужой личностью, как бездушным предметом. Итак, все дело в том, что отношение воина к неприятелю, при всех своих аномалиях, бедствиях войны, остается все-таки на почве естественных, нравственных, человеческих отношений, тогда как отношение палача к жертве по существу безнравственно, бесчеловечно и противоестественно". "Вот ясная и непреложная грань между дозволенным и недозволенным. Этой черты не сотрут никакие софизмы".

Этой черты Ильин и не стирает: он попросту ее не видит. Спокойно подыскивает тексты, -- "буквы закона", -- перевертывает понятия, отнимая у них собственные имена, или произвольным сочетанием слов уничтожает ценность ("отрицательная любовь") -- все для оправдания убийства до его максимума включительно. Он с какой-то, -- если можно так выразиться, -- естественной противоестественностью равняет "честное насилие воина" с "бесчестным насилием палача", даже не заметив "противоположности их дел".

В неразрывной цепи "строго-последовательных" правил -- казнь лишь одно из звеньев. Она, конечно, не более греховная неправедность для Ильина, чем действие военное. А уж по сравнению с тем убийцей, который шел "душу положить" за чужую свободу, -- палач, пожалуй, и совсем праведник.

Приверженный "закону", Ильин просмотрел, однако, -- "закон правды, корень всех человеческих прав и отношений", который Вл. Соловьев, от "нового" духа, определяет так: "Уважай в своем и во всяком другом лице человеческое достоинство и ни из какого человеческого существа никогда не делай страдательного орудия внешней ему цели".

Но можно ли уважать что-либо в "лице человеческом", ничего не зная об этом "лице", о человеке-личности? Можно ли увидать черту, отделяющую еще живое от уже мертвого, не услышав даже, что "нельзя", "не убий" -- по-иному звучат теперь, по-новому, не так, как звучали для древних?

* * *

Да, не так.

Углубив наше отношение ко многому, -- между прочим, к убийству, -- мы уже и к войне относимся не совсем по-прежнему. Последняя европейская война это особенно подчеркнула.