"Самая ужасная" война... Объективно самая ужасная, -- или для нас была она такой? Пожалуй, среди не только древних, но даже позднейших европейских войн, многие окажутся "ужаснее", если рассматривать их вне исторической линии. Но какая возбуждала столько сомнений, столько новых ощущений и мыслей? Когда говорилось с нашей неотвязчивой страстностью о "целях" войны? А настойчивость, с которой искали ее "виновника", первого "поднявшего меч"? И все страны, не выключая и Германии, с равным негодованием отвергали эту "виновность", все заявляли, что для них "цель войны -- безопасность...".
Средневековый Вл. Соловьев, конечно, не стал бы и писать, объяснять, что главное в войне, -- цель, что цель -- не убийство и что война, с ее громадными возможностями убийства ("нельзя"), все-таки может быть подвигом ("надо"). Не пришло бы в голову тогдашнему Соловьеву отвечать на то, о чем никто не спрашивал. Это зналось, -- в меру своего времени, -- так, как было нужно. Нам, в меру нашего времени, нужно знать иначе, -- яснее, определеннее.
Узор современного отношения к войне -- сложен. В него ввиваются новые нити. И, кажется, определения Соловьева дают самую точную меру того, что мы о войне можем думать и как должны к ней, реальной, относиться, -- в соответствии с "мерой возраста" нашего духа.
Ильину все-таки приходится считаться с современностью: ведь, понуждая к бою и казни, он ищет доводы в их пользу, ищет их "оправдать". Ему самому эти оправдания не нужны. Совершенно так же, как были бы не нужны, если б, веков 30 тому назад, он звал на войну с моавитянами или делал приготовления к всенародному перепиливанию пленных филистимлян тупыми пилами.
Справедливость требует прибавить, что Ильин, в те времена перенесенный, имеет полное право обойтись без оправданий.
Кто-то сказал: "Нет ничего таинственнее законов истории". Да, и потому нет ничего труднее, как "узнавать лицо своих времен".
* * *
А теперь пора поговорить начистоту.
Пора заглянуть в книгу Ильина подальше, за тот забор, который он выстроил из философических палей. Не так уж плотен и непроницаем этот забор.
Искушенный читатель им не обманется. Меня, например, не изумило даже внезапное появление, -- к концу книги, -- Царя. Откуда бы, казалось, взяться обыкновеннейшему царю в отвлеченно-философском трактате? Да еще с полной естественностью, как будто конкретный царь там пребывал с самого начала.