-- А ты что?
-- А то же!
Я немножко нетерпеливо объяснил ей, что "этим не занимаюсь", что езжу просто с товарищами забавляться, а больше ничего, что я "не такой".
Старался говорить применительно к ее пониманию, но она -- не понимала.
-- Какой не такой?
Немигающие глаза были устремлены на меня, глаза не то ребенка, не то зверенка. Пристальность взора возбуждала беспокойство.
-- А, не понимаешь? Ну так вот тебе!
И я, уже не только не применяясь к ней, а нарочно выбирая совсем ей чуждые выражения, стал объяснять, что я "убежденный идеалист", что я "девственник по принципу", но не "анахорет", измены своим принципам нигде не боюсь, не только вот в таких заведениях, как здешнее убогое прибежище... Достаточно иметь, при серьезных убеждениях, чуть-чуть силы воли... Товарищи мои славные малые, но они не притязательны... Я, впрочем, воздерживаюсь от всякого суда. Если барышня не поняла -- вина не моя. Я даю все объяснения...
Долго еще болтал, скрестив небрежно вытянутые ноги и покуривая. Она не прервала меня ни разу, все так же смотрела, не мигая, прямо мне в лицо беспокоящим пристальным взором.
Наконец и я умолк, и тоже стал смотреть на нее, на утомленное лицо со впалыми щеками, на худенькие голые руки, на все ее маленькое тело, прижавшееся в углу широкой кровати.