И дядя Миша удивляется:
-- Вот бегаете! И сильная же вы!
Надя хохочет, встряхнет кудрями, опять готова:
-- А ну-те, а ну-те, давайте! Раз... три!..
Мама часто сидит на лавочке, смотрит. И говорит:
-- Сережа, тебе довольно. Иди ко мне. Видишь, измазался. Отдохни.
На мою петлю садится Левко, другой брат, а я смотрю жадно, как летит вверх, к звезде крючковатой, Надя и... хочу, чтоб она упала. Хочу или не хочу? Если она хоть раз упадет, ведь уж этого чуда в ней не будет?.. Жалко чуда; и жалко, что чудо есть. Я ничего не понимаю и вдруг начинаю реветь.
Мама испугалась.
-- Ты болен, Сережа? Ушибся? Вот эти гигантские шаги! Миша, бросьте! Довольно! Никогда я тебе, детка, не позволю с ними!
Тут я испугался сам, и от ужаса смеюсь -- притворяюсь, что ничего, что мне весело. Надя, после взлета, как вкопанная останавливается подле нас (брат перелетел, завертелся, забрыкал каблуками и сел у столба). Надя -- ей нипочем: она до утра может летать. Смеется, спрашивает, что со мной: издевается! Я ее ненавижу. Никогда она не будет святой. Ни одна святая так не летала. Святые вообще не бегали на гигантских шагах. Или когда им было меньше десяти лет, как мне. А Наде гораздо больше! Ей, наверно, четырнадцать или шестнадцать лет.