I
"Отцы и дети" -- это, в конце концов, только художественный образ. Он понравился, привился, но вряд ли можно ставить его темой серьезного обсуждения. Спор "отцов и детей" -- лишь фигуральное определение двух, непосредственно одно за другим следующих поколений, непременно будто бы друг с другом несогласных.
Однако в реальности смена поколений -- вещь очень сложная. Она неуследима и математически неопределима. Кроме "отцов" и "детей", мы видим (если не смотреть à vol d'oiseau {с птичьего полета (фр.). }, конечно) еще целую кучу каких-то дядей, племянников... куда их поместить? Это промежуточные поколения, что-то вроде полупоколений. Примеров много, даже в недавней литературе. Чьи "дети" -- Блок, Белый? Шестидесятников? Нет, ибо кто же тогда первые "декаденты"? Первые декаденты -- Бальмонт, Брюсов, -- никак не укладываются в "отцы" Блоку, а он, в свою очередь, не отец Пильняку с Есениным, и уж наверно не отец Маяковскому. У этого же, если есть потомство, то прямо комсомольские "внуки", да и те под сомнением.
Словом, в "отцах и детях" мы непременно запутаемся, и гораздо лучше формулировать важный вопрос, который нас занимает, со всей точностью и ясностью: это вопрос о русской молодежи в данный исторический момент. Что она из себя представляет сегодня, после событий беспримерных, в условиях исторических небывалых, что она сама о себе думает, чего она хочет в будущем, как оценивает прошлое?
Огромностью событий оттеснен на второй план самый факт "смены поколений". Смена-то произошла, но не в том нормальном порядке, в каком молодой Кирсанов сменил старого, в каком происходила она и далее, в послетургеневские времена. Тяжелый жизненный опыт, который прошла сегодняшняя молодежь, и затем жизнь вне условий "дома", во всяком случае вне условий нормальных -- дают сегодняшним нашим молодым поколениям исключительность, и вопрос о них делают особо важным вопросом.
Увы, те же ненормальные условия мешают его исследованию с какой бы то ни было широтой и ясностью. Я уж не говорю о подспудной молодой России в URSS (ведь слово "Россия" -- запрещено). Молодежь воистину "подспудная"; условия, в которых она живет, конечно, ненормальнее здешних, "бездомных"; никакой добросовестный человек не будет делать о ней общих выводов: мы знаем лишь отрывочные факты, и ни одного не подспудного, свободного, слова к нам не долетает (да его там и не произносится). Лишь чутье и догадка остаются у нас для "тамошней" молодежи.
Для здешней... немного больше. Здесь другие затруднения. Молодежь рассыпана по Европе. И единственная страна, где есть приблизительная ее общность, где можно услышать что-то вроде ее голоса -- это Чехословакия. Везде тяжелы эмигрантские условия; но все относительно, и я могу утверждать, что лишь в Чехословакии наша молодежь существует как таковая: она учится, она там думает, говорит, -- живет. Достаточно, для сравнения, привести Францию. И рядом с чехословацким студенческим Союзом поставить хоть одно из мне известных здешних студенческих "сообществ". Здешнее "сообщество", самое бытие его, то, что молодежь все-таки собирается, что-то устраивает -- уже чудо. Потому что здешние студенты -- не учатся; ни учиться, ни говорить, ни думать им некогда: они только работают. Я не преувеличиваю; я знаю, что из пятидесяти человек может учиться разве один, а остальные... Остальные живут (т. е. спят) буквально в клоаках, в ночлежных домах, и с пяти часов уже на ногах: день отупляющей, оглушающей физической работы. Устают так, что один с ужасом рассказывал: поставил будильник на 5 часов; вскочил в 5 часов, быстро стал одеваться, но... пять-то часов было -- вечера! Ужаснула рассказчика невозможность этого мертвого сна, усталости, при которой "думать нельзя", а просто -- "работу потеряет". Нет, пражские студенты, бывающие на лекциях, пишущие в своих, не рукописных, журналах, ведущие дискуссии с "отцами" об идеях, -- они не знают, как они счастливы.
Мы принуждены, в вопросе о современной молодежи, главное внимание обратить на Прагу. И там сложность, конечно; я постараюсь отметить лишь наиболее выпуклое и характерное.
Сложность еще в том, что самое понятие "молодежи" -- весьма зыбко. Во все времена есть молодежь "старшая" и "младшая": 25--28-летние -- не то, что 14-17-летние. Наши же дни, -- исторический российский прерыв, -- усугубили разделение, создав еще одно, немаловажное, различие между старшими и младшими. Младшие (я еще коснусь их ниже) начали жизнь с катастрофы; у них нет конкретной связи с прошлым, за ними не стоит никакое их собственное, биографическое прошлое в России. У всех старших это биографическое прошлое имеется, хотя и не в той, конечно, степени, как у старых эмигрантских групп, у "отцов". А биографическое прошлое и связь с ним, в наше время, становится или кандалами -- или лестницей, в зависимости от того, как к нему отнестись. Зачеркнуть его нельзя; но можно подвергнуть его беспощадному пересмотpy -- и можно оставить неприкосновенным. В последнем случае оно и превращается в кандалы.
Как справляется молодежь с попутной, но неизбежной, задачей пересмотра, -- с повоенной и пореволюционной самоперестройкой? Чтобы это увидеть, надо вернуться немного назад.