II

В предпоследние и последние годы Петербурга вопрос о молодежи особенно интересовал меня и моих друзей. Личные наблюдения могли быть недостаточными: ведь все-таки молодежь, проходившая перед моими глазами, тяготела, главным образом, к "литературе". Возможность ошибок заставляла меня, для проверки общих выводов, прибегать к людям, которые сталкивались с современной молодежью всех слоев. И могу сказать, что весьма редко их наблюдения противоречили моим собственным.

Вот главный вывод (его делал, между прочим, и покойный М. И. Туган-Барановский).

Тип старого студента, наивного и горячего общественника, материалистического идеалиста, исчез давно; однако последние изменения в среде молодежи произошли под влиянием неудавшейся революции 1905 г. Тут много чего было, а закончилось следующим: типичный студент начала второго десятилетия -- это не только не "общественник", а даже антиобщественник. Он не просто смеется над "идеалами" прежнего студента (ставшего его "отцом"), он вообще не признает столь "банального" слова. Он -- "эстет", в самом широком понятии. "Эстет" -- вне зависимости от того, пишет стихи или не пишет, признает искусство и литературу или не признает. Большинство таких "эстетов" отличалось крайней невежественностью. Даже те из моей молодежи, кто тяготел к литературе и претендовал на занятие ею, совершенно русской литературы не знали. Интерес к ней и труды "отцов" (или "дядей") -- Брюсова, Блока -- были им чужды. Почти никто не читал Достоевского (разве в детстве, бегло) или "старого" Гоголя. Тургенева снисходительно презирали, Некрасова презирали без снисхождения, никогда не видав в глаза его книг. О других писателях, более ранних, менее ярких, нечего и говорить. Любопытство было только к "современным": их знали, начиная с Блока, иногда с "декадентов". Не все заглядывались на футуристов, но стиль Андрея Белого очень тянул. Создавался, впрочем, у всех, мало-помалу, собственный общий стиль, какая-то вычурная смесь изысканности с малограмотностью. Натура, сказать "не банально", заставила их портить каждое русское слово, какое они только могли.

Исключения среди этих нелюбопытствующих невежд -- попадались: таков молодой пушкинианец Г. Маслов (погиб в войне с большевиками). Но он был положительно "белой вороной".

Далеко не все новые "эстеты" тяготели к литературе. С наиболее вдумчивыми мы иногда разговаривали об этом их "эстетстве". Они защищали свою позицию как "естественную реакцию против засилия общественных принципов", против угнетения личности. Они называли себя "индивидуалистами" и никак не хотели понять, что говорят не об "индивидуализме", а о "субъективизме". Иные вообще "измов" не желали и к "идеям" относились так же пренебрежительно, как и к "идеалу". На замечание, что и это особого рода "романизм", -- получился ответ: "Если хотите -- да, но без всякого романтического содержания".

То или другое, факт отдаления молодежи от интересов общественных был налицо.

Мне вспоминается одно интеллигентское собрание, интимное, но довольно важное. Говорили-говорили, вдруг кто-то удивился:

-- Господа, не странно ли, что к этому делу до сих пор не привлечена молодежь?

Пожилой, очень известный, общественный деятель, сказал, усмехаясь: