Иван Щеглов [Щеглов (наст. фам. Леонтьев) Иван Леонтьевич (1856--1911) -- прозаик, драматург.]. ("Рассказы", Сиб., 1910 г.) -- вот старичок, которого нельзя упрекнуть в претензиях на "современность", да и вообще в каких бы то ни было претензиях. Что действие происходит в наши дни -- едва можно догадаться по случайной фразе: "швейцар читает Ната Пинкертона", "Кавальери поет в опере" [Кавальери Лина (1874--1944) -- итальянская певица (сопрано). В 1901, 1907--1910 и 1914 гг. пела в Петербурге.]. Остальное все идет у автора по-прежнему, и по-прежнему он пишет. Впрочем, он менее прежнего держится за свой собственный "жанр", и это ему вредит. Его специальная область -- кухарки, лакеи, кучера, прислужье царство, петербургский "полународ"; его и не следовало бы оставлять. Старый роман г. Щеглова -- "Гордиев узел" решительно интересен и написан недурно: это история горничной, выходящей замуж за студента. В "Новых рассказах" его, чуть заговорят петербургские кумушки, шорники или мастеровые -- является и жизнь, и беззлобное остроумие... "...Взял он эту самую маруху, выходит, из порочного дома и берег точно какую заграничную птицу... а его все точит -- зачем он ее на волю выкупил..."
"-- Известно, каждая баба по своей луже скучает, -- скрепил презрительно Антон Антонович".
Вот и следовало бы г. Ивану Щеглову не забывать "Антон Антоновичей", которых он лучше знает, чем генералов художников, а потому лучше о них и пишет.
Если мало утешили новые книги старичков -- То молодых писателей (из "средних"), -- или считающихся молодыми, -- тоже нет радости. Вот --
Борис Лазаревский [Лазаревский Борис Александрович (1871--1936) -- прозаик. С 1920 г. в эмиграции.]. "Девушки" (Сб. рассказов, Спб., 1910 г.). Не знаю, стар или молод г. Лазаревский. Во всяком случае пишет и печатается он не так давно. В книге "Девушки" -- девушек, собственно, нет; есть одна-единственная девица, взлелеянная воображением г. Лазаревского им нежно возлюбленная; а при девице -- один кавалер. Напрасно было и разбивать книгу на множество мелких рассказиков, придумывать в каждом новое имя девице: Соничка Шурочка, Ниночка, Любочка. Нет уж, Соничка, так Соничка. В каждом рассказе с девицей Соничкой происходит то же самое. Встречается Соничка с кавалером, -- ну, будем звать его Алешей, или, лучше, Георгием. Соничка влюблена, Георгию она нравится. Затем Георгий, иногда случайно, иногда нарочно, смотрит в щелку и видит Соничку непременно во всей "натуральности", с "распущенными по матовому телу рыжеватыми волосами" (стр. 151). Кавалер Георгий, конечно, потрясен: "весь его организм удивился и растерялся" (стр. 51). Ему начинает "особенно хотеться жить и мозгами и физически" (стр. 194), вот уж он испугался, что его "порядочность полетит вниз" (стр. 202), однако, в конце концов, -- все благополучно: девица остается девицей (в крайнем случае -- полудевицей), а кавалер Георгий скрывается, уезжает, разлюбив, и следы заметает. Бедная Соничка! А как она старалась! "Сама говорила ему: милый, я твоя..." Георгий "целовал все тело и горел..." Однако тотчас же, "успокоившись, сел возле и сказал: нет, еще не теперь..." (стр. 134). Но, конечно, и после ничего не устроилось. Иногда Соничка читает ночью с Георгием Надсона; из Надсона опять ничего не выходит: неумолимое перо г. Лазаревского толкает Георгия прочь от Сонички, чтобы ни "думали мозги" (стр. 124) бедного кавалера; и Соничка -- одна, и "тоску душа", между тем как ей хотелось бы, чтобы "ее тело неслось в бездну и каждый первик испытал нечеловеческое наслаждение" (стр. 228).
Только раз Соничка, будучи гимназисткой, влюбилась в Георгия, а в своего учителя словесности, "необыкновенного человека", который умел говорить такие, например, гениальные вещи: "Преимущество литературного слова перед музыкой, живописью и скульптурой заключается в том, что оно производит сильное впечатление на всех людей" (стр. 197)... Соничка и к "необыкновенному человеку" всячески липла, но его Лазаревский быстро уморил в Крыму, и Соничка, оставшись ни при чем, собралась "поступить на курсы и утопить свое горе в холодной науке" (стр. 240).
О стиле "Девушек" вряд ли еще нужно говорить после приведенных цитат. Тайное желание г. Лазаревского -- писать "под Чехова"; но это ему не удается нисколько. Он ближе к любому чеховскому герою, чем к его творцу. Гимназическое надсонианство у г. Лазаревского смешано с радостным влечением к наивной порнографии. Не без приятности писал г. Лазаревский свою книгу; удивляюсь, что кончил: "Приключения Сонички" можно растянуть еще томов на десять. Придя в возраст -- Соничка, очевидно, не изменится; в гимназии, на курсах, в столице, в провинции -- она, ведь, все та же, -- маленькая, пошленькая, грязненькая, невежественная любимица г. Лазаревского; и в 45 лет она так же будет влюбляться в Георгия. Только вот "рыжеватые волосы" выпадут, да и "аромат женского тела пропадает у них (?) после тридцати лет" (стр. 131), пожалуй, г. Борису Лазаревскому писать о такой Соничке нет никакого удовольствия.
Да, печальная книга, печальная история, печальным языком она написана. И все же, если бы пришлось выбирать (выбирать, слава Богу, не нужно, но если бы пришлось!) между "Девушками" г. Лазаревского и той книгой, к которой и сейчас перейду, -- я сказал бы: нет, пусть Надсон, пусть Георгий, подсматривающий в щелку, пусть "величественная природа Кавказа", пусть "любая открытка Богданова-Бельского" [Богданов-Вельский Николай Петрович (1868--1945) -- живописец-передвижник.] (все, что так любят герои Б. Лазаревского), пусть сам г. Лазаревский, только не --
Иван Рукавишников [Рукавишников Иван Сергеевич (1877--1930) -- поэт, прозаик.]. ("Сны"). Есть такие книжки. Сразу можно узнать, что это за сорт, довольно выписать четверть любой странички.
"И ушли белые по многослойному пурпуру беззвучно. И я знал, что закрылись двери. Здравствуй, царица!