В тройственной мировой задаче -- задача любви занимает серединное место, она как бы мост, соединяющий 1 и 3, Личность и Общество. Единичный человек, говорит Вл. Соловьев, не может спастись, т. е. реализовать себя в Бытии, иначе как сообща, или вместе со всеми, со всем миром. Но путь человека к миру -- есть личная (истинная) любовь, и Эрос должен быть взят как "pontifex", то есть священный строитель мостов.
Мы увидим дальше, на каких основаниях дает Эросу эту роль Влад. Соловьев.
Из всех, кто когда-либо, имея те же предпосылки, тот же взгляд на триединство мировой проблемы, встречался с Соловьевым в мыслях о любви, Соловьев -- наиболее определенен, ибо он природный синтетик (или "сигизист", по его выражению), сочетатель, с особенно ярко выраженной волей к "всеединству". Это всеединство он как бы носит в себе. Поэтому и вопрос о любви поставлен им с такой смелой отчетливостью. Но, повторяю, он -- не один; в вопросе о любви встречается он со многими; и со столь, на первый взгляд, далекими людьми, что встреча кажется неожиданной.
Я буду здесь пользоваться некоторыми помощниками и сообщниками Соловьева и Соловьевым, главным образом. Но сначала несколько слов о "встречах".
3
Есть ли, действительно, существует ли "учительство" и "ученичество"? Я в это не верю. Пожалуй, больше: я знаю, что "учеников" не бывает; никто никого и ничему "научить" не может. А если "как будто" научает, то в конце концов оказывается, что это лишь бесполезная видимость.
Действительно происходят лишь встречи между людьми, удивительные тем, что совершенно независимые от времени. Можно встретиться и с современником, и с человеком, жившим несколько столетий тому назад; были, как мы знаем, и встречавшиеся с теми, кто в их времена еще не родился.
Сущность встречи одна: это узнавание своих же мыслей в мысли другого. Как не только свои, но ставшие с кем-то общими, эти мысли зажигаются новым огнем. Встреченный уже помог мне. Но далее -- и я ему помогаю, даже если уста его уже сомкнулись. К его словам (нашим общим) я прибавляю свои (тоже общие), договариваю то, что он не успел договорить.
Встречаются ли сильный и слабый -- это ничего не меняет. Именно потому, что никто никому не может дать, а каждый берет у другого сам, по своей мере, -- сильный не поглощает слабого.
Лишь в учительстве и ученичестве происходит такое поглощение. Л. Толстой часто жаловался, что в толстовстве он менее всего любит "толстовцев". И он был прав. Не сравнивая никак Соловьева с Толстым (я вообще говорю вне сравнений), могу сказать, что и те, кто называл себя "учениками" Соловьева, себя в этом звании не оправдали.