Оба поклонились Року, Неизбежности, Судьбе; оба вне борьбы; но Волошин обязательно лезет на ближайший рожон, Зайцев жмется по стенке.
"Есть Судьба. Хочешь не хочешь -- ее примешь. Я уже принял... Прохожу сквозь тебя, жизнь, и посматриваю...". "Ну, несись, черный корабль... кровавя след за собой. Твори судьбу ". И далее: "Все -- сон. Все -- нежность, стон любви, томленье смерти". "Смерть -- наш хозяин; кровь -- утучненье полей; стон -- песня".
Тут соблазн искусства еще, пожалуй, сильнее. Потому что сам этот мазохизм, безвольное, безбольное умиранье, истаиванье, особенно соблазнителен по нашим временам: чем жестче борьба и жизнь - тем слаще и проще уйти, закрыться, истаять тихо, истеплиться крошечной свечечкой. Не тут ли правда? И разве не красиво?
На бренность этой красоты, на неподлинность этой правды может открыть глаза Любовь. Кому и зачем жертва, если: "привет бесцельности! " И что за искусство, падающее, замирающее, истаивающее,-- ведь "хозяин всего -- Смерть?"
Мне вспомнилась здесь третья книга, третьего современного писателя. Почему? Он стоит как будто в стороне. И жертвенности в его книге как будто нет...
Эта книга "Конь вороной" Ропшина. Подойдем к ней с художественной стороны. Через эстетику доберемся и до сущности.
Автор хочет сделать его продолжением своего первого романа ("Конь блед", 1909 г.). Сближает заглавия, выводит того же героя... Автор как будто хочет, чтобы мы судили вторую книгу в связи с первой. Будем судить.
В "Коне бледном" главное действие -- внутреннее, рост души героя. В центре -- одна из глубочайших моральных проблем -- о праве человека убить. Герой постепенно переносит для себя эту проблему в плоскость религиозную, но переносит не рассудочно, а естественно, как бы не по воле автора, а по законам внутренней логики. Только художник мог нам так показать этот процесс. Не менее тонко сделано и подхождение героя к "жертвенности" (в "Коне бледе"), совсем иной, чем у Волошина и Зайцева.
Жорж понял, через любовь к другу и любовь к женщине (и опять не умственно, а кожно, действенно), что убить для себя нельзя никогда, что это вина неискупимая. А если и поднимает еще человек тяжесть вины -- убийства не для себя, -- то нужно ему принять и ее искупленье -- готовность к жертве. Не жертва -- искупленье, а именно готовность к ней. А совершится она или не совершится -- это уж "не моя, а Твоя да будет воля".
Много было в книге внешних художественных недочетов, даже промахов. Сейчас их не помню. Вот стиль, например, претендующий на простоту, сжатый, сухой,-- он местами переходил в безритменную обрывочность, утомлял, как стук. Модный стиль того времени; художники, да и сам Ропшин, скоро от него отказались. Были и другие неловкости... Но они не мешали и не мешают с правом назвать эту книгу -- настоящей литературой.