Все поймем, все вынесем, любя --
Жгучий ветр полярной Преисподней,--
Божий Бич, -- приветствую тебя!
Своеобразный привет! Такой же посылал архиерей Лу -- Аттиле. Лу -- "святой".
А сколько русских Лу, святых именно этой святостью! Волошин сумел найти для мазохистической святости художественное воплощение; я знаю другого поэта в России, которого, по первым книгам, я считал талантливее Волошина. Он не воспел мазохизма,-- потому, может быть, что давно из поэта стал священником. Но и он громко зовет "целовать следы ног Ленина, давшего нам такие муки", то есть давшего возможность сделаться мазохистскими "святыми".
Оставим пока в стороне святость; но думаю, что ей, как и мазохистическому художественному творчеству, положен предел.
Возьмите книжку Волошина. Читайте внимательно, одно за другим, его искусные, разнообразно построенные стихотворения. Меняется ритм, но не звук голоса. Напряжение и жертва,-- на каждой странице совершаемая и никогда не довершенная.-- начинают раздражать. Мало-помалу с порыва, переведенного в дленье, совлекаются красивые одежды. И соблазн кончен. В голой самодовлеющей жертве, в человеке, самоупоенно кидающемся в "пасть", в отказе его от борьбы, то есть жизни, мы уже ясно видим ложь. И делается странно, что нас могла влечь поверхностная красивость этих ритмичных воплений.
Так разлагается, под чуть внимательным взором, мазохизм героический. Но то же происходит и с мазохизмом другого оттенка -- нежным, жертвенно-женственным.
Очерки Б. Зайцева, его последняя книга ("Улица Св. Николая") -- вот этот женственный мазохизм.
Зайцев не кидается, подобно Волошину, в "пасть". Он никуда не кидается, он самособирается, самозавивается: его жертвенность устремлена внутрь.