В чем же, однако, дело? Как мог талантливый писатель дать такую неудачную художественно книгу? Кто -- Жорж, какую полосу заставляет его проходить автор?
Эта полоса -- мазохизм. Не волошинский, не зайцевский мазохизм, все-таки положительный и поскольку-постольку отразимый в искусстве. Мазохизм Жоржа -- отрицательный. Он вынужденный и вырожденный в растерянное метанье, в беспорядочную кучу злобных вопросов без ожидания ответов.
В начале кажется, однако, что и Жорж, и дикогероический мазохист Волошин, и нежно-тихий Зайцев,-- все они вместе и говорят одно: "Что менялось? Знаки и возглавья? Ныне ль, даве ль -- все одно и то же...". "То же, что было и раньше... Чем я отличаюсь от комиссара? Все виноваты. Или все правы. Все прах земной, все пух...". "Все сон. Все стон любви, томленье смерти...".
Так равны, что и не разберешь, кто говорит. Все трое -- вне борьбы, ибо не могут быть за одних или за других. Жорж как будто борется, но это художественная фальшь; нельзя бороться, говоря себе: "Истина разорвана на две части: одна у них, другая у нас" (впрочем, Жорж из борьбы и уходит).
Вместе... но вот черта, их разделяющая. Волошин говорит: "...стою меж них (меж борющихся) в ревущем пламени и дыме,
И всеми силами моими
Молюсь за тех и за других".
Безумная молитва, абсурдная молитва, от нее отвращается простое, не мазохистичное, сердце человеческое. Но у Волошина она искренна. Он -- молится. И Зайцев молится -- благословеньем, издалека, и тех и других.
Герой "Коня" не молится, а судит "тех и других". Не благословляет, а проклинает. Не любит, а ненавидит. О жертве, даже о пылающей (волошинской) или истаивающей (зайцевской), вовсе не думает. Если б и погиб -- ничего не искупила бы, ничего не завершила случайная жертва. Все превращается в случайность: и дела его, и пути его. Мутный образ Жоржа -- сам образ мазохизма отрицательного, во все времена обреченного на бесформенность.
И однако, в заключение я скажу несколько слов, которые, может быть, покажутся противоречивыми. Но внутренняя логика не всегда совпадает с внешней.