"Две жены" ("Толстая и Достоевская", комментарий Ю. Айхенвальда) -- книжка скромная, нужная, очень интересная. Жаль, конечно, что она отрывочна, что дневник Достоевской приведен не целиком... Новый богатый материал еще остается не собранным и большинству неизвестным. Но это впереди, а пока -- хорошо, что выходят и такие, многим доступные, издания.
Помимо своей интересности, книга наводит на общие размышления. Жены великих людей? Какой должна быть, в идеале, жена замечательного человека, гениального писателя? Как представили бы мы себе идеал жены для такого писателя? Беззаветно преданное женское существо, нянька, любящая кухарка, словом -- самоотверженная "служительница гения"? Многие думают так, прибавляя служительнице украшающие названия "подруги", "опоры", "утешения" и т. д., что дела не меняет. Служительница -- еще лучшая жена, это бесспорно. Идеала, однако, тут нет. Говоря откровенно, я и в воображении не могу себе представить ни идеальной жены для выдающегося, большого писателя, ни идеального для него брака.
Другое дело -- брак удачный, брак "счастливый"... более или менее. Среди русских писателей мы немало найдем таких сравнительных счастливцев. Я говорю о браке "счастливом" для писателя в его цельности, т. е. для него -- человека и для него -- художника.
Два имени вспоминаются; самого несчастливого и самого, на мой взгляд, счастливого... Это не Толстой, и не Достоевский. Я назову имена ниже, а пока вернемся к Софье Андреевне и Анне Григорьевне.
Мне довелось видеть обеих.
Анну Григорьевну мы в 90-х годах встречали у Полонского. Она была уже расплывшаяся пожилая женщина, в наколке, молчаливая, с добрым и настойчивым выражением глаз. Дочь ее говорила много, подчас остроумно, всегда зло. В ней чувствовалось то, что французы называют "aigreur" {язвительность (фр.). }. Ее бледное, некрасивое лицо напоминало, вероятно, лицо Федора Михайловича.
Анна Григорьевна со скромным достоинством несла свое звание "вдовы Достоевского", никогда как будто о нем не забывая. И это в ней было хорошо. (Мы встречали, у Полонских же, и другую "знаменитую вдову" -- гр. А. К. Толстого. Не похожа она была на Анну Григорьевну: так царственно проста, и так царственно некрасива. Вот брак, -- наряду с браком Баратынского, -- тоже достойный глубокого внимания... Но это в скобках.)
Прошло несколько лет. А. Г., в большой свой квартире, на Кирочной или на Фурштадтской, не помню, -- уже одна: дочь ее оставила, поселилась отдельно, сын тоже: его поглотила страсть к лошадям (страсть -- с младенческого возраста, как упоминается в дневнике матери). Но... мне казалось, что А. Г. не чувствовала себя ни особенно несчастной, ни особенно одинокой. Дети не были для нее тем, чем были для С. А. Толстой, носившей в душе какой-то монолит, что-то громадное, где в неразрывном единстве пребывали и муж, и дети. У Анны Григорьевны -- другая душа. Достоевский спрашивал: если жениться -- взять ли "умную", или "добрую"? И выбрал -- добрую. Добрая и положила всю душу, без остатка, на него -- одного.
К нему, человеку, -- она подошла через "великого человека"; притом -- не случайно! -- через физигеское, конкретное касанье к его дару: знакомство началось с "Игрока", написанного под его диктовку. И физическое, плотское отношение к созданному Достоевским осталось у жены его на всю жизнь. Одна, без детей, в пустой своей квартире, она продолжала жить той же благоговейной, любовной заботой о плоти произведений своего великого мужа: вся была в его письмах, в хранении каждой бумажки и в деле издания его книг. Начала издавать еще при нем, толчок дало, конечно, бедственное положение Достоевского и практическая сметка жены; но главной оставалась любовь к его книгам, которую она соответственно и выражала. После смерти Достоевского издания стали приносить большой доход. Насколько радовало это Анну Григорьевну -- не знаю; во всяком случае жила она внутренно, в меру своего духа, не этим, а именно делом любви к тому, во что проникнуть, быть может, не могла, но что осязала как великое.
Да, жизнь Анны Григорьевны, при человеке с характером Достоевского, была не жизнью, а "житием". Достоевский любил ее; но "влюблен" в нее, конечно, не был никогда. Влюблен мог он быть, скорее, в такое страшное -- и низменное -- существо, как Аполлинария Суслова (приукрашенная Полина в "Игроке"). Совсем ли он был свободен от этой едкой влюбленности, диктуя "Игрока" молоденькой стенографистке? Не думаю. И уж если где видеть руку Божью, то, конечно, в своевременном ниспослании Достоевскому этой милой девушки. От Сусловой, уже сорокалетней, не спасся юный В. Розанов. Но Розанову, пожалуй, и следовало пройти годы испытания, когда ежедневно смешивал он, умываясь, теплые слезы с холодной водой. В свое время послано было избавление и Розанову.