Я не могу удлинять моего очерка еще этой "женой". Скажу лишь, что стоит раз взглянуть в глаза Сусловой, даже старческие, чтобы поверить и в каждодневные слезы розановские, и в утопившуюся воспитанницу старухи, и во многое другое... вплоть до возможной влюбленности Достоевского. Не между "умной" и "доброй" пришлось ему выбирать, а между "злой" и "доброй". Благо нам, что он выбрал "добрую".
Анна Григорьевна -- из тех, "лучших" жен, "служительниц гения", в браке с которыми великие люди находят возможное для них "счастье".
Брак Толстых -- того же типа, только совершеннее. Он и был, в течение многих лет, счастливейшим. Толстой не только любил Софью Андреевну, он был и "влюблен" в нее, до старческого возраста, притом в нее -- одну. А С. А. -- из "лучших" -- лучшая жена, подруга, -- и "нянька таланта". Цитирую: "Не только жена, но и поклонница гения".
Трагический конец этого брака обусловлен самим его совершенством, в связи с исключительными личными свойствами и мужа, и жены. Толстой не был, сам, в меру своего писательского дарования. Оно росло, но и он рос; рос -- и перерос его. Вверх или в сторону пошел этот рост "человека" -- не будем сейчас разбирать. Факт тот, что человек-Толстой и писатель-Толстой перестали совпадать, как совпадали раньше. Этого постигнуть С. А. не могла. Она-то была уже на последней, высшей точке своего развития, очень гармонического. Развивалась рядом с мужем, шла вместе с ним, но -- путь ее кончался там, где еще не кончался путь Толстого. Идти все-таки дальше, за ним? Без своего пути, -- идти чужим? Слабая женщина так, вероятно, и поступила бы. Но С. А. женщина не слабая. И она бросилась в борьбу.
Святая борьба: ведь С. А. ведет ее за свои высшие, последние ценности, за мужа -- гениального писателя, которому жизнь отдала на служение, который сам же возрастил ее душу, ее силу и дал ей детей, пребывающих в ее сердце нераздельно с ним. Но не могла борьба не кончиться трагически, так как боролась С. А. вслепую, не только не понимая нового Толстого, но даже не постигая факта его появления.
Она в борьбе не победила; но -- не победил и он. Вернее же всего сказать, -- и это поймут когда-нибудь, -- что оба они вышли из борьбы победителями.
Когда Айхенвальд, комментируя "Записки" С. А-ны, становится на ее сторону, особенно в усилиях ее вернуть Толстого к чисто художественной работе ("для нее ты создан!"), жалеет, что Толстой "подавлял в себе художника и холодными дуновениями морали тушил свою поэтическую, свою божью искру", -- Айхенвальд не видит Толстого во весь рост. Софью Андреевну он видит; и прав, утверждая, что она не могла и не должна была "стать толстовкой".
Он прав и в определении личности Черткова. Чертков -- несчастная и печальная деталь этой великой трагедии.
Я помню, как Чертков пришел к нам, в 15 году, во время войны, со своей знаменитой рукописью "Уход Л. Толстого". Чертков всегда производил на меня исключительно неприятное впечатление; особенно раздражала его какая-то "подколодная" смиренность. Тут они оба (его сопровождал маленький толстовец Шохор-Троцкий) сидели, как водится, поникши, пили бесконечный чай, -- но отнюдь не с сахаром! с леденцами, -- и Чертков тихим голосом говорил о рукописи: он намеревался ее печатать теперь же (хотя С. А. была еще жива) в Англии. Рукопись он оставил на два дня нам, для прочтения (сам вызвался), с бестактной просьбой "ничего из нее не переписывать". Как будто стали бы мы делать выписки из чужого текста!
Содержание "Ухода" в самом деле отвратительно по неприкрытой злобе к С. А. Чертков хуже, чем лжет: невиннейший факт он умеет преподнести как преступленье. Думаю, например, что С. А. действительно сказала (в ответ на упреки, что она "убивает Льва Николаевича"): "Ну что ж, я тогда поеду за границу: я там никогда не была!" Она сказала мне, в 1904-м году, на яснополянском балконе, чуть не слово в слово ту же фразу, -- только не в раздражении и отчаянии, а весело-шутливо: "Вы едете в Италию? Вот, оставайтесь с Л. H., a я поеду за границу -- я там никогда не была!" Чертков вывел бы из этой фразы, что С. А. собиралась бросить Толстого и бежать, на старости лет, за границу с "другим"; ведь вывел же, из подобных слов, что С. А. "желала смерти Л. Н-ча"!