Много мне пришлось перевидать толстовцев; но Чертков -- стоит особняком. Его можно, впрочем, разгадать: это фанатик особенного подвига. Он не выходил из тайного перед ним восхищения, он преклонялся перед его величием и громадностью жертв, которые принес "идее". Жертва не могла не казаться ему громадной, так как он продолжал высоко оценивать все, от чего отказывался: положение, состояние и т. д., и т. д. Не естественна ли, поэтому, и злоба к "непонимающим", и подколодность смирения, и жестокость в борьбе с "врагами", вроде С. А., и беспощадная требовательность к другим, без разбора, вплоть до самого создателя "идеи" -- Льва Толстого?

Софью Андреевну вряд ли и теперь уже нужно от кого-либо защищать, а тем менее от Черткова. Облик этой цельной женщины, все, в меру данного, исполнившей, -- нам достаточно ясен. Не "идеальная" жена гения, конечно, -- мы видели, что "идеальной" и вообразить нельзя, -- но та из "лучших", к типу которой принадлежит и А. Г. Достоевская (в бледном отпечатке). Эти лучшие жены и создают наиболее счастливые, -- или наименее несчастные, -- браки замечательных людей, великих писателей.

Кто будет спорить, что самым несчастным в прямом смысле -- окажется брак Пушкина? В погибельном конце этого брака бессмысленно было бы винить жену. Это брак равно несчастный для обоих. Она не годилась для гения, а он не годился для нее, что доказал ее вполне счастливый второй брак. В трагическом конце или виноваты оба, или не виноват никто, хотя конец этот -- не случайность...

Есть большой писатель, на мой взгляд -- "счастливейший"... Но я едва решаюсь назвать имя, так спорно его "счастье" в глазах большинства. Однако нет сомнения, что никто не переживал любовь-влюбленность к женщине так полно, остро, длительно, и ничье дарованье не отразило любовь так особенно, с такой своей глубиной и сияньем. А женщина не была из "лучших" жен: она совсем не была женой, потому что и брака, в обыкновенном смысле, не было.

Я говорю о Тургеневе. Для него в цельности, т. е. для него с его дарованием, такая любовь была воистину счастливейшей. И, пожалуй, его судьба -- есть лучшее, что можно пожелать большому писателю.

Но ведь "брака" не было? Ни брака, ни семьи, ни заботливой "няньки таланта", лучшей из жен? Или замечательному человеку, большому писателю, гению, для которого жены "идеальной" и придумать невозможно, -- лучше оставаться без всякой, даже самой лучшей?

Этого я не знаю. Это вопрос неразрешимый для нас, он сам как-то решается, самой жизнью.

А мы, в жизни, только можем преклониться перед женами лучшими, перед Софьей Андреевной Толстой, Анной Григорьевной Достоевской и многими другими, им подобными, перед женами-хранительницами избранных сосудов -- великих людей.

КОММЕНТАРИИ