Отношение к форме, как к чему-то не имеющему значения, определенному содержанием, -- религиозно неприемлемо. Форма есть плоть мира, и дух, вновь и вновь воплощаясь, ищет и новых форм. Без этого не было бы в жизни никакого реального творчества. Бердяев, в своей книге, слишком часто прячется от реальностей: "Все, мол, сие нужно понимать духовно". И свободу он признает, но духовную. И аристократию понимает -- духовно. Даже восхождение человечества к Царству Божьему склонен мыслить, как только духовное... Но мы не играем в прятки. Или надо сказать себе, что форма, плоть мира -- ничто религиозно, служебная, случайная величина: и тогда надо отречься от мира. Или же, если для религиозного сознания человеческий мир восходит к Богу во плоти, мы должны признать, что не случайно дух ищет облечься новой плотью, творить новые формы. Бердяеву я на этот раз напомню только о ветхих мехах: не вливают нового вина в меха ветхие: прорвутся меха, вытечет вино, и пропадет то и другое.
IV
Во всех известных нам демократических группировках и партиях, и даже в демократиях, уже реализующихся -- смешанность: в них действуют, контрабандой туда проникшие, идеи, не только чуждые демократизму, но и прямо ему враждебные.
Такова, например, идея большевистско-коммунистическая. Впрочем -- как назвать, и можно ли назвать "идеей" этот механический состав из множества обратно-перевернутых идей, эту совокупность антисвободы, антинациональности, антисоциальности, всяких "анти", и, конечно, антидемократии? Это нечто, сработанное по мелочам духом небытия, "творить" неумеющим, -- и сработанное незамысловато: все положительное взято как отрицательное, а для обмана оставлены прежние наименования. Я думаю, точнее всего было бы звать этот Соблазн -- "обратничеством".
Как механизм, он легко разнимается, разделяется, даже распыляется, когда надо вводить отраву по частям, но при удобном случае может быть собран в грандиозное целое, -- в "сатанократию", по выражению Бердяева.
Способность распыляться -- тоже сила. Неуследимо, тончайшими атомами, все время прикрываясь именем идеи, которую хочет отравить, входит в нее соблазн "обратничества"; и уже внутри ширится и растет.
Как и когда вмешался он, например, в идею "социализма"?
Я не буду здесь касаться сложнейших проявлений, оттенков и форм, которые принимал социализм. Но, для ясности дальнейшего, мне важно утвердить, что, как идея, социализм неразрывно связан с идеей демократии. Связан в первооснове, по самому существу. Вопреки разнообразным определениям, социализм для демократии и не инородное тело, и не прослойка, и даже не цель ее: настоящий социализм есть сама ткань настоящей демократии. Поэтому и в процессе становления, -- воплощения, -- мы их должны мыслить совместными: они совместно эволюционируют и совместно, соответственно, изменяются, -- или "преображаются", если говорить религиозным языком.
Такое утверждение связи между двумя идеями, пожалуй, обрадует Бердяева. Не он ли старается доказать, что демократия и социализм -- одно или почти одно? И далее подчеркивает: разве не "социализм" учит, что революция -- диктаторский захват власти одним классом? Что человеческое сознание -- лишь какое-то производное из экономики? Разве не в "социализме" зачеркивается, помимо ценностей высшего порядка, даже сама человеческая мораль, путем раздробления ее единства на множество моралей классовых? Разве нет этого в социализме?
Ну, конечно, есть; я как раз о том и говорю, что оно есть в социализме, как и многое другое, еще более антидемократическое и антисоциалистическое, т. е. прямо враждебное социализму. Оно вползло под его крышу, всячески стараясь, ради соблазна, прикрыться чужим именем.