Но Бердяев не узнал его; не увидел маски; он зовет "социализмом" -- самую определенную гримасу самого определенного "обратничества". Признаем же, что и тут Бердяев "соблазнен", и тут, борясь с личиной, играет только в руку обманщику.
Соблазн, впрочем, не был бы соблазном, если б не соблазнял. Как судить других, когда ему поддаются даже люди, вроде Бердяева? Да говоря правду, были для этого, в наших демократических и социалистических течениях, достаточные основания. Не вырастало ли там издавна многое, что потом расцвело в большевистской России? Не было ли там подчеркнутого уклона к безличному коллективу, к обожествлению экономики, к воинствующему материализму -- до совершенно "религиозной", экскоммуникативной, нетерпимости?
Было; и выражалось оно так ярко и резко, что даже одна моя статья (в 11 или 12 году), по этому поводу написанная, была прямо озаглавлена: "Обратная религия".
Соблазнительная примесь воинствующего материализма, нетерпимости, -- духа "обратной религии", -- имелась, хотя и в разной степени, решительно во всех наших демократических группировках; во всех, уклона так называемого "левого" {Вот слово, от истертости превратившееся просто в известный знак! Я и беру его лишь как знак, которым привычно отмечаются идеи свободы. Идеи, не имеющие основой свободу, мы привыкли звать "правыми". В конце концов, знаки безразличны, но само разделение важно и нужно. Когда Бердяев говорит: "Я не правый и не левый" -- он ничего не говорит: он, по своему обыкновению, прячется от реальности.}. Идея, благодаря этой злой подмеси, искажалась; и как раз та, которую всего ревнивее надо хранить от искажений, всего мужественнее защищать, ибо идея демократическая есть самая, по времени, драгоценная общественная идея.
В самом деле, не видели ли мы, какие три вопроса, -- о "я", "ты" и "мы", -- стоят перед человечеством на его пути? Стремление к Царству Божьему есть стремление к совершенству "мы", где, в свободной общности всех -- утверждается равноценность всех "я". Идея демократическая, заключающая в себе те же начала свободы, личности и равенства-равноценности, и есть поэтому идея самая глубокая, то есть -- религиозная.
Но если носители этой драгоценной идеи не осознают сами ее религиозного смысла -- они плохо вооружены для ее защиты. Пока нет сознания -- у идеи нет стержня, у борющихся за нее -- нет критерия.
С каким усердием, с каким умением занимаются многие демократы разработкой вопросов политических, экономических, социальных и... не знают простой вещи: эти вопросы нужны, важны, как жемчужины для ожерелья, но ожерелья все-таки не будет, если не будет нити, на которую они нанизаны.
Соблазнителю ничего не стоило отвлечь их взоры от этой нити: он просто всю область положительной религии, где центр -- христианство, заслонил от них исторической христианской церковью. Для примитивно-традиционного сознания -- не достаточно ли? Религия -- есть христианство, христианство -- церковь, а церковь -- священники и старушки или инквизиция. В лучшем, в самом лучшем случае -- религия есть индивидуальное дело, ни к какой общественности не относящееся.
Можно, значит, в эту сторону и не смотреть...
В худшем случае такое постоянное соскальзывание со своего главного устоя грозит демократии полным крушением; но и в лучшем -- оно задерживает ее рост, ее развитие, мешает одному из первых дел, которое предлежит всякой реализующейся демократии, -- делу уравнения условий.