Конечно, кто сегодня кричит "soyons tout" -- не знает, что по железной необходимости, за "tout" следует опять "rien"... Но французская угольщица и не может видеть дальше сегодняшнего дня: иначе не соблазнила бы ее маска "равенства"...
Спастись от этой "дурной бесконечности" неравенства утверждением какого-нибудь неравенства -- нельзя. И Бердяев просто-напросто обходит французскую угольщицу, -- как всякую реальность, -- и старается продолжать войну в воздухе. Мы сейчас увидим, к чему это его приводит.
Своей утопической "демократии" (человеко-божеской, не признающей государства и основанной на равенстве, по Джерому) Бердяев противопоставляет свое же "идеальное" общественное устройство. В нем "неравенство" открыто возведено в принцип, взято как исходная точка. Аристократия (меньшинство) управляет демосом (большинством). Демос -- есть некий безгласный "коллектив". (Надо заметить, что слово "коллектив", по существу нейтральное, в устах Бердяева имеет отрицательное значение: это нечто вроде герценовской "паюсной икры". Отсюда, должно быть, и утверждение, что "в Царстве Божьем никаких коллективов не будет".)
Между аристократией и демосом, который как "коллектив" голоса или воли естественно не имеет, -- разница качественная, т. е. решающая: ведь для Бердяева категории "качества" и "количества" не равноценны. Сделаться "аристократом" нельзя: надо родиться. Рожденный плебеем -- всегда им и останется. И, вообще, всякое желанье возвыситься -- плебейство.
Пока -- нового мало. Мы даже видели некоторые (о, самые несовершенные!) воплощения этих принципов в историческом прошлом. "Не обманывайте себя! -- говорит Бердяев, обличая, -- везде, всегда правило меньшинство!". И тут нет нового. Если взять это положение формально, то можно даже согласиться, что и впредь, всегда, государственное управление будет принадлежать фактическому меньшинству. Это большевики могли обещать русским кухаркам, что оне все будут править государством, -- да и кухарки не верили...
Но не о том речь. Самое неожиданное -- религиозная санкция, которую Бердяев дает общественному устройству, основанному на подобных принципах. Утверждает его "религиозно". И это не вчера, не в прошлом, а теперь, сегодня, когда история поставила нас лицом к лицу с наиболее совершенным воплощением этих принципов в реальной жизни...
Бердяев называет современное русское общественно-государственное устройство -- "сатанократией". И не видит, на каких основах оно покоится? Это его же, бердяевские, основы. Прежде всего -- неравенство (небрежно скрытое под словесным равенством, да теперь уж и не скрытое). Управлять -- "врожденное, прирожденное" меньшинство таким же прирожденным большинством, безгласным и безвольным. "Аристократия" и "демос" на своих местах, при тех же функциях. Не оттого же это царство для Бердяева "сатанократия", что перепутаны наименования и зовется оно "пролетарским", а не "аристократическим"? Слова в таких случаях мало значат. Гораздо важнее, что в обоих царствах, в большевицком, и бердяевском, не только утверждается, но и отрицается то же самое: равенство, свобода, демократия, революция... Правда, в "пролетарском" все это отрицается на деле, а не на словах; но ведь и само царство уже "деется", а бердяевское только проектируется...
Знаю, что может возразить мне Бердяев: я говорю о форме, а форма ничто, она определяется содержанием. Две, схожие внешне, формы общественного устройства могут совершенно развиваться друг от друга, даже быть противоположными друг другу, если они не одного и того же духа.
Я о духе не забываю; и, мне кажется, не только формально сближаю два царства -- действующее, большевицкое, и мечтаемое, бердяевское -- когда говорю, что оба они отрицают дух равенства-равноценности, дух революции... Этим, в связи с отрицанием идеи демократической, они оба отрицают дух свободы -- Дух Господен, ибо, напомню Бердяеву, "где дух Господен -- там свобода".
Это первое. А второе -- о форме.